Бедная родственница - Лина Хост

Ну дядюшка, подумала я, аккуратно отрезая кусочек чего-то на тарелке. Ну спасибо тебе. Ну удружил.

Я подняла глаза. Лорд Уинтерботтом смотрел в свою тарелку с выражением полнейшей светской невозмутимости.

Леди Драммонд тем временем повернулась к нему.

— Лорд Уинтерботтом, — произнесла она с мягкой, сладковатой интонацией. — А вы, я слышала, готовите большой приём по случаю дня вашего рождения?

— Готовлю, — коротко ответил Эдвин.

— И, говорят, будет много гостей?

— Достаточно. — согласился Эдвин с той ровной интонацией, которая ясно давала понять: развивать тему он не намерен.

Леди Драммонд, впрочем, не принадлежала к числу женщин, которых можно сбить ровной интонацией.

— Я надеюсь, среди ваших гостей будут не одни охотники и парламентарии, — продолжила она с лёгкой улыбкой. — Иначе бедной мисс Макгрегор будет совершенно не с кем поговорить.

— Я учёл и это, — сказал Эдвин.

— И музыки будет достаточно?

— Достаточно.

— И танцы?

— Да.

— Ах, лорд Уинтерботтом, — Кэролайн чуть наклонила голову. — С вами совершенно невозможно разговаривать. Вы отвечаете так, будто вас допрашивают.

— Прошу прощения, — без тени раскаяния отозвался Эдвин. — Я не привык говорить о собственных праздниках.

— Это потому, что вы слишком редко их устраиваете, — заметила леди Кэмпбел. — Мы все, ваши соседи, на вас обижены, имейте в виду. Вы прячетесь у себя, будто мы все вам в тягость.

— Никогда не были, — сказал Эдвин ровно. — Просто не всегда позволяют дела.

— Тем приятнее, что в этот раз позволили, — мягко завершила Кэролайн и наконец оставила его в покое.

Я наблюдала за этим разговором с внутренним уважением. Кэролайн умела разговаривать с моим дядюшкой. Знала, где надавить, где отступить, где улыбнуться, а где промолчать; не пыталась взять его лобовой атакой, как наверняка поступила бы более молодая и менее опытная женщина, а действовала тонко, по периметру, так, чтобы он сам не заметил, как отвечает на четыре вопроса вместо одного. Из неё вышел бы прекрасный дипломат. Или, в крайнем случае, отличный следователь.

Эдвин отвечал ей сдержанно, но без раздражения. Чувствовалось, что он её уважает — ровно настолько, насколько вообще способен уважать женщину, с которой не состоит в родстве. И я вдруг подумала, что если кто-нибудь в этом мире и сумеет однажды сложить его одиночество в семейную жизнь, то это будет вот такая женщина, как Кэролайн Драммонд.

От этой мысли мне почему-то стало неуютно и плохо. Я отогнала её и взялась за вилку.

После всех перемен блюд, после пудинга, фруктов и тоста, который Малькольм провозгласил «за здоровье присутствующих, отсутствующих и всех женщин Шотландии», нас наконец отпустили.

То есть мужчины ушли в малую библиотеку курить и пить что-то покрепче, а мы, женщины, перешли в малую гостиную. Маргарет села за фортепиано. Дети, уложенные было спать, под шумок выскользнули обратно и теперь тихо, даже благовоспитанно, бегали из угла в угол; драммондовские чинно ходили за руку, кэмпбелловские носились с конём на палочке и временами сшибали друг друга с ног. Кэролайн вышивала. Безымянная престарелая кузина дремала.

И, в общем, это было даже мило. Всё напоминало какой-то детский утренник — только вечером, при свечах. Тёплый круг света, мягкие звуки фортепиано, детский шёпот, шуршание шёлка, запах воска и горящих дров — всё вместе складывалось в картину такой домашней безопасности, какой в моей прежней жизни, признаться, не было давно.

Я почти расслабилась. А зря.

Через некоторое время мужчины вернулись и Маргарет, оторвавшись от фортепиано, всплеснула руками с театральным воодушевлением:

— Мисс Макгрегор! А ведь вы сегодня говорили, что пишете стихи. Вы непременно должны прочесть нам что-нибудь. Правда же, господа?

— О, конечно! — подхватила леди Драммонд.

— Просим, просим, — улыбнулся мистер Грант с искренней, ничем не омрачённой надеждой.

— Ну, мисс Макгрегор, не отказывайте дамам, — добавил Малькольм с весёлой настойчивостью, наливая себе ещё.

Я сидела с пяльцами на коленях и внутренне произнесла одно слово.

«Блин».

Точнее, не «блин». Точнее, я произнесла нечто существенно жёстче — из того особого пласта русской лексики, которому нет адекватного перевода ни на английский девятнадцатого века, ни вообще ни на какой английский. Произнесла мысленно, очень внятно, очень с чувством и от этого мне немного полегчало.

Стихи я, разумеется, помнила. Спасибо всем учителям литературы, которые когда-то заставляли меня учить наизусть Пушкина, Лермонтова, Цветаеву, Ахматову. Я помнила «Я вас любил». Помнила «Парус». Помнила «Мне нравится, что вы больны не мной». Помнила половину «Реквиема». В моей голове лежал целый склад великолепной русской поэзии.

Беда была одна. Все эти стихи были на русском.

И как, спрашивается, мне предлагалось в режиме реального времени рифмованно перевести «Мне нравится, что вы больны не мной» на английский язык начала девятнадцатого века, стоя посреди гостиной под взглядами восьми пар глаз, включая глаза моего дядюшки, который, я была уверена, наблюдал за этим спектаклем с особым, одному ему понятным удовольствием? Никак. Совершенно никак.

Я медленно встала.

— Хорошо, — сказала я, сдаваясь. — Только, умоляю, не судите строго. Это… совсем раннее.

Я вышла на середину комнаты.

Маргарет сложила руки на коленях. Кэролайн отложила вышивку. Дети, повинуясь какому-то общему детскому чутью, замерли у окна. Малькольм опёрся локтем о каминную полку. Мистер Грант смотрел на меня с тёплым мальчишеским вниманием. Эдвин стоял в стороне, у дверного проёма, сложив руки за спиной, и лицо у него было совершенно непроницаемое.

И тут меня осенило. Стихи я перевести не могла. Но песню прочитать могла. Например — Мадонну. Какую-то её песню, которую знала наизусть, потому что в студенческие годы слушала альбом Мадонны, кажется, миллион раз. Если не петь её, а проговаривать медленно и серьёзно, песня вполне могла сойти за стихи.

Я набрала воздуха и начала.

Говорила медленно, с лёгкой паузой между строфами, с чуть приподнятой интонацией в конце фразы. Про замерзшее сердце, которое можно растопить, про душу, больше не способную молчать, про любовь, которая ждёт, если только дать ей шанс. По-английски они звучали серьёзнее, чем под музыку.

If I could melt your heart…

Я не смотрела ни на кого специально. Смотрела поверх голов, в тёмное оконное стекло, где отражались свечи и мой собственный смутный силуэт в зелёном платье. Так было проще. Так не было видно ни мистера Гранта, ни Маргарет, ни — особенно — Эдвина у дверного проёма.

Я договорила последнюю строчку и опустила глаза. Несколько секунд в комнате стояла полная тишина.

Потом Маргарет первой выдохнула:

— О… мисс Макгрегор. Это прелестно.

— Прелестно, — эхом подхватила Кэролайн. — Какие необычные образы. Сердце, которое можно растопить… В этом есть что-то почти восточное.

— И как искренне, — мягко