Бедная родственница - Лина Хост

рощей, с коровником, который, по его словам, нуждался в ремонте. Рассказал про кошку Клементину, которая, оказывается, была не просто кошкой, а кошкой с характером: она спала только на его подушке, ела только из фарфоровой миски — «обычная глиняная её оскорбляет, вы понимаете?» — и однажды поймала мышь и принесла её ему прямо на письменный стол, положив аккуратно посередине раскрытой книги, как закладку. Рассказал про библиотеку — двести девяносто томов, которые он собирал с шестнадцати лет и которыми гордился, кажется, больше, чем всем остальным имуществом, вместе взятым.

Рассказал про линзу.

— Я заказал её в Эдинбурге, — говорил он, размахивая руками с такой энергией, что мне приходилось слегка отклоняться, чтобы не получить по носу, — специальную, шлифованную, для опытов с дифракцией; и она была совершенно прекрасна, понимаете, совершенно, — идеальная кривизна, идеальная прозрачность; я нёс её через двор, вот так, в обеих руках, очень осторожно; и в этот момент Клементина — она всегда путается под ногами, всегда, это у неё такая привычка — бросилась мне под ноги, и я…

— Уронили?

— В колодец, — подтвердил он с таким скорбным выражением, как будто рассказывал о гибели близкого друга. — Прямо в колодец. Она упала и — блюм. Знаете, такой звук — блюм.

Я рассмеялась — не из вежливости, а по-настоящему, потому что «блюм» было произнесено с такой звукоподражательной точностью, с таким неподдельным горем и с таким комическим достоинством, что не рассмеяться было невозможно.

— Мисс Макгрегор, — сказал он вдруг, и голос его стал тише и серьёзнее, — я хочу вам кое-что сказать. Наверное, это не совсем уместно, и, наверное, Кэролайн сказала бы, что я тороплюсь, но я…

Он остановился. Посмотрел на меня. Сглотнул.

— Я хочу сказать, — произнёс он, — что вы мне очень нравитесь. И что я… я очень рад, что вы приехали. И что если вы… если вам когда-нибудь захочется посмотреть на мой коровник, или на Клементину, или на библиотеку… двести девяносто томов… я буду…

Он не договорил, потому что в этот момент из-за поворота аллеи вышел лорд Уинтерботтом.

Он шёл один — без Малькольма, без дам, без всякой видимой причины находиться именно здесь и именно сейчас; шёл своей обычной ровной, неторопливой походкой, заложив руки за спину, с выражением на лице: «Я случайно проходил мимо и совершенно случайно оказался именно в том месте, где мне нужно было оказаться, и это, разумеется, чистое совпадение, не имеющее никакого отношения ни к чему».

Он увидел нас, остановился, окинул взглядом — сначала мистера Гранта, потом меня, потом снова мистера Гранта.

— Прошу прощения. Я не помешал?

Глава 19

— Прошу прощения. Я не помешал?

— Нисколько, дядя, — сказала я спокойно. — Мы с мистером Грантом обсуждали линзы.

Мистер Грант торопливо, рьяно и с явным облегчением закивал.

— Линзы! — подтвердил он с энтузиазмом человека, которому только что бросили спасательный круг. — Да, именно, дифракционные линзы, знаете, для опытов; я рассказывал мисс Макгрегор о том случае с колодцем… очень досадная история, собственно…

Лорд Уинтерботтом выслушал это с вежливым, абсолютно непроницаемым терпением.

— Как жаль, — произнёс он, когда мистер Грант наконец умолк. — Линза, несомненно, была ценная.

— Очень! — воскликнул мистер Грант.

— Элизабет, нам необходимо уехать. Немедленно.

Я моргнула.

— Уехать? Сейчас?

— Сейчас.

— Но в чём срочность, дядя?

Он посмотрел на меня тем самым взглядом, который означал: «Я мог бы ответить, но не буду, потому что мне не нравится сам факт вопроса».

— Дела, — сказал он. — Неотлагательные.

Что это были за дела, почему они вдруг возникли посреди визита, длившегося меньше двух суток, и неужели эти дела не могли потерпеть ещё хотя бы час, пока я дослушаю историю про кошку Клементину, — всё это осталось за пределами объяснений. И судя по выражению его лица, за пределами объяснений и останется.

Я хотела спорить. Честное слово, хотела. Но в этот момент вдруг ясно поняла, что спорить не стану — не потому, что он прав, а потому, что он уже всё решил и смысла в споре не было.

— Хорошо, — сказала я, потому что ничего умнее всё равно не придумала.

Я повернулась к Эндрю.

— Было очень приятно, мистер Грант, — сказала я и слегка присела, как полагалось.

— Мне тоже, — выдавил он. — Очень. Мисс Макгрегор. Очень-очень.

Лорд Уинтерботтом, стоявший в трёх шагах от нас и наблюдавший эту сцену словно случайно оказался свидетелем чего-то глубоко частного и глубоко ему неинтересного, чуть отвернул голову.

Я кивнула мистеру Гранту, развернулась и пошла к дому.

Дядюшка пошёл рядом. Молча. Руки за спиной. Подбородок чуть приподнят. Взгляд прямо перед собой. Идеальная осанка, идеальная выдержка, идеальное, безупречное, абсолютно невыносимое молчание.

Прощание с хозяевами заняло ровно столько, сколько требовали приличия, — ни минутой больше. Маргарет обняла меня, Кэролайн пожала мне руку и шепнула на ухо: «Напишите, дорогая, непременно напишите, я буду ждать»; кузина кивнула мне сквозь дрёму; Малькольм пожал руку лорду Уинтерботтому и сказал что-то про лошадей; мистер Грант стоял чуть поодаль, у крыльца, и смотрел на меня так, как смотрят люди на поезд, в который не успели сесть, — с тоской, с недоумением и с тем упрямым, иррациональным чувством, что, может быть, поезд ещё остановится.

Поезд не остановился.

Мы наконец сели в карету, дверца за нами захлопнулась, и Кэмпбелл-хаус с его псами, яблонями, румяным мистером Грантом и сладкоречивыми дамами начал плавно отъезжать назад.

Дядюшка молчал.

Я тоже молчала. Сначала из принципа — пусть, думаю, помучается, раз вытащил меня из-под яблонь без объяснения причин. Потом из любопытства — интересно, кто же из нас сдастся первым.

Минут через двадцать он всё-таки заговорил.

— Как вам мистер Грант? — спросил он, и спросил так ровно, так нейтрально, с такой подчёркнуто светской небрежностью, как будто интересовался у меня погодой за окном или, в крайнем случае, тем, не дует ли мне из щели, которая, кстати, действительно дула.

Я не сразу ответила. Я подумала. Я честно попыталась сформулировать своё впечатление от мистера Гранта так, чтобы оно одновременно было и правдивым, и приличным, и не слишком откровенным.

— Я не успела толком понять, — сказала я наконец.

— Но что-то же вы поняли.

Я повернулась к окну, потом к нему, потом снова к окну, потому что смотреть на лорда Уинтерботтома, когда он задавал прямые вопросы, было выше моих сил — у него в такие минуты делалось особое лицо, очень спокойное и очень внимательное, и под этим лицом отчего-то ужасно хотелось ёрзать на сиденье, как школьница, забывшая выучить географию.

— Он молод, — сказала