Бедная родственница - Лина Хост

продолжая смотреть прямо перед собой, — да, дядюшка, это был прекрасный ответ, и поверьте, я сама не до конца понимаю, как у меня вышло его произнести, но раз уж вышло — наслаждайтесь».

Он молчал ещё несколько секунд — собирая, видимо, рассыпанные мысли, — а потом откашлялся.

— К тому же, — произнёс он, — я должен добавить…

И замолчал.

— Я думаю, — выдавил он наконец, и голос у него был при этом такой, какой бывает у мужчин, признающихся в чём-то крайне неудобном для собственного достоинства, — что у вас прекрасного цвета глаза.

Я медленно повернулась к нему. Он сидел очень прямо, смотрел очень прямо, и на его скулах — я готова была поклясться на любой шотландской библии — проступал едва заметный, но вполне различимый румянец.

Я посмотрела на него с тем самым выражением, с каким взрослая женщина смотрит на мужчину, который пытается её утешить после неудачного комплимента, ранее им же и нанесённого; с выражением, которое говорило, надеюсь, достаточно ясно: «Дядюшка. Не надо. Не утешайте. Мне и без вашего великодушия есть чем заняться».

Он, видимо, прочёл это выражение, но вместо того, чтобы остановиться, как сделал бы всякий разумный мужчина, поняв, что женщина не нуждается в продолжении, он, наоборот, поджал губы с упрямством человека, решившего во что бы то ни стало довести начатое до конца, и продолжил.

— И ещё, — сказал он, и в голосе у него теперь явственно слышалось не светское усилие, а уже что-то близкое к мужскому отчаянию, — у вас… красивые веснушки.

Я молча посмотрела на него с тем единственным взглядом, каким воспитанная дама может в подобной ситуации намекнуть собеседнику, что дальнейших комплиментов ей, пожалуй, уже достаточно, спасибо, не стоит, прошу вас, остановитесь, ради всего святого, остановитесь.

Он выдержал мой взгляд.

И — да помогут нам всем шотландские святые, если у Шотландии вообще есть какие-нибудь святые, — продолжил.

— И вообще, Элизабет, — сказал он, и голос его на этот раз стал совсем тихим, почти глухим, как будто слова приходилось протаскивать сквозь три слоя сукна, два слоя гордости и один очень толстый слой абсолютного нежелания их произносить, — вы мне симпатичны. Как женщина.

В эту самую секунду карета остановилась. Нет, мы не застряли в грязи; и колесо не отвалилось; и из ближайшего вереска не выскочили разбойники с криком «кошелёк или жизнь, миледи»; ничего настолько милосердного судьба нам с дядюшкой в этот момент не послала. Карета остановилась по причине гораздо более прозаической и гораздо более характерной для Шотландии: через дорогу шли коровы.

И вот мы сидели в этой остановившейся карете друг напротив друга, и я только что услышала от своего дядюшки слова, которых, по моим самым смелым прогнозам, не должна была услышать от него никогда в жизни.

Это было неловко.

Это было хуже, чем тогда, в кабинете, когда он сказал мне, что я не привлекаю его как женщина.

Что, скажите мне, говорят в таких случаях?

Что?

Глава 20

Я открыла рот, чтобы ответить хоть что-то. Я даже вдохнула — не слишком заметно, чтобы не выглядеть излишне драматично, — и собиралась спросить нечто совсем простое. Что-нибудь вроде: «Что это сейчас было?» Или, если позволить себе редкую дерзость: «Вы со мной разговариваете?»

Но лорд Уинтерботтом поднял на меня глаза и сказал очень ровно, очень тихо, очень окончательно:

— Не стоит ничего говорить, Элизабет.

И вот это «не стоит» прозвучало не мягко, не ласково, не с той учтивой осторожностью, с какой мужчины обычно уговаривают женщин не поднимать неудобные темы, а с сухой, отрезающей точностью. Как топором по бревну. Я замерла с незаконченной фразой на языке.

Досаднее всего было даже не то, что он сказал мне про глаза, потом про веснушки, потом вдруг — как бы между прочим признался, что я ему симпатична как женщина. Нет. Досаднее всего было то, что я понятия не имела, что с этим делать.

В моём мире подобный пассаж имел бы простую и короткую судьбу. Поднятая бровь, прищур: «Эдик, ты что, подкатываешь?» Или, если совсем честно: «Ты чего от меня хочешь, вообще-то?» Ясно, грубо, местами смешно, в конечном счёте полезно.

Но здесь подобный вопрос прозвучал бы не просто дерзко — дерзость ещё можно пережить, — а жалко. Девушка, которая требует объясниться за комплимент про веснушки, выглядит не гордо, а настойчиво. А настойчивость женщины в подобных обстоятельствах в любом столетии мгновенно приобретает привкус неловкости.

Весь цивилизованный мир, если вдуматься, давно построен на том, чтобы женщины не задавали прямых вопросов о том, что мужчины имели в виду, когда говорили вещи, которых можно было бы и не говорить.

Карета стояла на месте. Снаружи раздавалось тяжёлое мычание. Лорд Уинтерботтом смотрел в окно. Я сидела, молчала и пыталась думать.

Получалось скверно. Мысли не выстраивались в цепочку, а расползались, как вода по камням. Что это было? Зачем? Что означает в данном веке «вы мне симпатичны как женщина», если три недели назад он с предельной ясностью давал понять обратное?

Наконец снаружи послышался короткий, хрипловатый окрик кучера; шорох, топот, ещё одно удаляющееся мычание — и карета дёрнулась, качнулась, будто выдохнула, и тронулась с места.

Колёса заскрипели — сначала неохотно, потом всё увереннее. Серые шотландские холмы поплыли за окном, как будто ничего не произошло.

Но произошло. И это «произошло» ехало теперь вместе со мной, сидело напротив, соблюдая идеальную осанку и идеальное молчание.

Я смотрела в окно. За стеклом проплывали каменные ограды, овцы, одинокий дуб на холме, согнутый ветром так, будто всю жизнь кланялся кому-то невидимому.

В какой-то момент мне пришла мысль — почти оскорбительная по своей ясности: а вдруг я сама хочу услышать в его словах больше, чем там есть? Вдруг цепляюсь за комплимент, как за спасательный круг, просто от одиночества, от растерянности, от того, что в этом чужом веке любое человеческое тепло кажется событием? И от этого стало совсем скверно. Женщина, которая начинает слишком внимательно разбирать мужской комплимент, неизбежно рискует обнаружить в себе ту самую жалкость, которой так боится.

К счастью, до Уинтерботтом-хауса было недалеко.

Когда в окне показались знакомые кроны, знакомая каменная ограда, знакомый поворот подъездной аллеи, внутри что-то тихо, почти физически отпустило. Дом. Не мой — конечно, не мой. И всё же уже как-то мой. Дом, в котором я раздражалась, спорила, смущалась, пила чай, ругалась с дядюшкой и, что уж скрывать, успела привязаться — не к человеку даже, а к месту, где скрипит половица в