Бедная родственница - Лина Хост

— Именно, — произнёс лорд Уинтерботтом, и в голосе у него мелькнуло что-то вроде удовлетворения — не громкого, не явного, а такого тихого внутреннего «ага», которое люди произносят, когда собеседник сам, по доброй воле, говорит ровно то, что они и хотели от него услышать. — Именно об этом я и хотел с вами поговорить, Элизабет, и именно по этой причине, не скрою, я несколько… поторопил наш отъезд.

Я приподняла бровь — так, чтобы он заметил, но не настолько, чтобы это выглядело дерзостью; в этом веке всё было в дозировках, всё в полутонах, и даже бровь нужно было поднимать ровно на ту высоту, какую допускали приличия.

— Мистер Грант, — продолжил он, не глядя на меня, а глядя куда-то поверх моего плеча, на ту самую щель в карете, которая дула, — очень молод. Это, разумеется, не порок; молодость, как известно, проходит, и обычно проходит быстрее, чем мы успеваем ею воспользоваться. Но, помимо молодости, мистер Грант, к сожалению или к счастью — это уж как посмотреть, — отличается ещё и редкой, почти первозданной наивностью, какую сегодня нечасто встретишь в людях его возраста и сословия, и которая в обычной жизни производит впечатление обаятельное, а в браке — губительное.

Я слушала молча, потому что, во-первых, перебивать дядюшку в таких монологах было себе дороже, а во-вторых, мне самой было любопытно, к чему он клонит и насколько далеко позволит себе зайти.

— Эндрю — мальчик. Добрый, неглупый, не лишённый способностей, но мальчик; и он останется мальчиком ещё лет десять, а к тому времени, когда из него получится мужчина, его жена, кем бы она ни оказалась, уже смертельно от этого устанет. Я не берусь принимать решение за вас, Элизабет, — это не моё дело, и я хорошо понимаю границы своих полномочий, — но если вы спрашиваете моего мнения, а вы, насколько я понимаю, его всё-таки спрашиваете, хотя бы молча, то я считаю своим долгом сказать прямо: мистер Грант — не та партия, которой вам стоило бы желать.

Он наконец перевёл взгляд на меня. Я помолчала, обдумывая ответ.

С одной стороны, мне очень хотелось возразить — просто из принципа. С другой стороны, я понимала что он, скорее всего, прав; что мистер Грант действительно мальчик; и что мальчик этот, при всём его обаянии, при всех его кошках и мышах, и уроненных в колодец линзах, не выдержит ни одного серьёзного семейного шторма.

— Пожалуй, — сказала я уклончиво и осторожно, как ходят по тонкому льду, — пожалуй, вы правы, дядя. Он действительно… молод.

Лорд Уинтерботтом чуть опустил подбородок — это движение у него заменяло одобрительный кивок и означало, в зависимости от ситуации, всё на свете, от «спасибо» до «я знал, что вы согласитесь».

— Рад, — сказал он, — что мы сошлись во мнениях.

И вот тут, ровно в этот момент, в эту секунду, когда мы с ним так трогательно и взросло сошлись во мнениях, у меня в голове щёлкнуло что-то небольшое, но очень характерное; и я подумала: «А может, и подходит».

Потому что женщины, как ни крути, как их ни воспитывай и в какой век их ни помещай, устроены, в сущности, как кошки: если дверь закрыта, нам совершенно необходимо в неё пройти, а если открыта — мы сядем рядом, посмотрим на неё с подозрением и решим, что туда не пойдём ни за что.

Только что — буквально пять минут назад — я готова была согласиться с дядюшкой, что мистер Грант мне не подходит; но стоило ему самому, своими руками, любезно прикрыть передо мной эту дверь и аккуратно повернуть в замке ключ, как мне немедленно, страстно и до колик захотелось выяснить, что же там, за дверью, такого ужасного, и почему мне, собственно, нельзя.

Что, если он не «просто мальчик», а просто хороший человек, которого мне предлагают, а я нос воротчу?

И что, если Эдвин…

Я не успела додумать. Не успела даже толком сформулировать про себя, что именно «если Эдвин», потому что Эдвин в этот самый момент заговорил снова.

— Элизабет, — сказал он.

Я повернулась к нему.

Он смотрел не на меня. Лицо у него было странное.

— Я хотел принести вам извинения, — произнёс он, всё ещё глядя в окно. — За слова, сказанные тогда, в кабинете. Вы помните, о чём я.

Я помнила настолько отчётливо, что мне даже не пришлось напрягаться; эти слова — «вы совершенно не привлекаете меня как женщина»

— Это было недостойно, — продолжил он, по-прежнему не оборачиваясь, — и, что хуже того, некрасиво, а некрасивость, в моём представлении, есть худшее из обвинений, которое мужчина может предъявить себе сам. Я прошу у вас прощения; и поверьте, прошу его не из формальной учтивости, а потому, что мне действительно неловко уже не первую неделю.

Первое, что мне захотелось сделать, — это ответить ему его же словами; теми самыми, которые он бросил мне тогда за столом, когда я попыталась извиниться: «Вы сказали ровно то, что думали, и ровно то, что хотели сказать».

Это было бы остроумно, это было бы по-современному, это было бы, чёрт возьми, эффектно — и я почти, почти открыла рот, чтобы это произнести.

Но я уже кое-чему научилась в этом веке.

Я научилась тому, что воспитанный, спокойный, ледяной ответ всегда — всегда, без исключений — повышает женщину в глазах общества сильнее, чем самая блестящая шпилька; что остроумие здесь ценят, но уважают сдержанность; и что женщина, которая в ответ на искреннее извинение не мстит, не язвит и не припоминает, а принимает его просто и с достоинством, — такая женщина становится в глазах того, кто извиняется, выше его самого, даже если он этого ещё не понял.

И поэтому я выпрямилась — ровно настолько, насколько позволял корсет, — и ответила тихо, но отчётливо:

— Я принимаю ваши извинения, дядя. И, если уж на то пошло, я их понимаю — потому что, в конце концов, насильно мил не будешь, и осуждать человека за его вкусы есть, на мой взгляд, дело самое последнее, какое может позволить себе воспитанная женщина.

Я сказала это и осталась смотреть прямо перед собой, как и положено даме, принявшей извинения с достоинством; но краем глаза, я отчётливо уловила, как он медленно повернул голову и посмотрел на меня — и в этом взгляде, на его обычно непроницаемом, обычно безупречно собранном лице, мелькнуло то, чего я никогда там прежде не видела, — настоящая, неподдельная, нескрываемая растерянность.

«Да, — подумала я с тихим, почти неприличным для леди удовлетворением,