Бедная родственница - Лина Хост

Ладно. Думать так думать. Он взъерошил волосы — простой, почти крестьянский жест, которого давно за собой не замечал. Провёл ладонью по лицу. Потом, после короткой внутренней дискуссии, в которой лорд Уинтерботтом был предсказуемо побеждён, позволил себе ещё одно шотландское слово. Тихо. В адрес преимущественно себя.

Эдвин всегда злился тихо. С детства приученный не повышать голоса, не хлопать дверями и не давать лицу ни единой лишней эмоции, он вообще всё переживал внутри: под туго застёгнутой рубашкой, под безукоризненно завязанным шейным платком, под этой проклятой прямой выправкой, которую в него вбивали гувернантки. И вбили.

Но злость его была настоящей и направлена она была, разумеется, на него самого. Потому что в карете, по дороге из Кэмпбелл-хауса, он наговорил Элизабет такого, чего говорить не следовало.

Сначала глаза. Потом веснушки. А под конец — это совсем уж невыносимое: «вы мне симпатичны как женщина».

Господи. Зрелый мужчина, тридцати четырёх лет, хозяин земли, дома, имени и репутации, которую он всю жизнь старательно берег, — сидит в тесной карете напротив молодой женщины, как зелёный мальчишка, бросая комплимент за комплиментом, не успевая остановиться, не успевая вдохнуть.

Мужчинам, конечно, свойственно иногда говорить женщинам приятные вещи, и в этом нет ничего особенно постыдного, если не делать этого с видом человека, который одновременно признаётся, извиняется и роет себе могилу. Но он-то сказал это не потому, что просто хотел сказать приятную вещь. Точнее, не только поэтому.

Почему он это сказал? На этот вопрос у него было два ответа, и оба — дурные.

Первый: ему казалось, что она всё ещё держит на него обиду за ту фразу из кабинета — «вы совершенно не привлекаете меня как женщина», брошенную в раздражении, в минуту слабости, в минуту, о которой он уже три недели не мог простить ни себе, ни обстоятельствам, ни собственному языку.

Она ему ничего не сказала с тех пор. Ни взглядом. Ни намёком. Сидела с ним за одним столом, благодарила за чай, подавала руку при выходе из кареты — безукоризненно, ровно, как и положено воспитанной девушке. И именно это безукоризненное молчание грызло его последние три недели, как мышь грызёт ножку кресла: почти неслышно, но неотвратимо.

Он не мог себе простить. И, когда наконец заговорил, думал, что довольно будет извинения. Потом — что довольно будет сказанного про глаза. Потом — про веснушки. А потом, в ту самую секунду, когда следовало замолчать и выйти из этой ситуации с достоинством, добавил ещё.

Это был первый ответ. Неприятный, но терпимый. Второй был хуже.

Второй состоял в том, что он ведь и правда так думал — и о глазах, и о веснушках, и, хуже всего, о том, что она ему симпатична.

Он поднял взгляд к густой дубовой короне. Ну что ж, сказал он себе. Скажем это ещё раз. Про себя. Чтобы слышал только дуб. Она ему симпатична.

Всё дело в возрасте, сказал он себе в который уже раз, упрямо, по привычке. Всё дело в её юности. Всем двадцатилетним девушкам свойственна эта неуловимая свежесть. Это не она. Это её возраст. Молодость как таковая.

Он честно произнёс это про себя. Потом ещё раз. Для надёжности.

Потом лёг на спину, прямо в траву, сунув книгу под голову и заложив руки за затылок. Сквозь дубовые листья небо просачивалось мелкими синими окошками. Листья едва шевелились; ветер над прудом был тише, чем наверху; где-то в тростнике плеснула рыба, и по воде, должно быть, разошёлся аккуратный круг, потом второй, меньше, слабее, — и потом всё снова застыло.

Не помогало. Ни молодость. Ни возраст. Ни «всем свойственно». Ни вторая попытка, ни третья.

Он лежал под этим дубом и с усталым, почти добродушным отчаянием понимал: не в возрасте дело. Дело в ней.

В том, как она ночью — той ночью, про которую он старался не вспоминать, потому что вспоминать было стыдно, потому что тогда он был слишком слаб, слишком жалок, слишком горел, — меняла ему компрессы и тихо, деловито, будто всю жизнь только этим и занималась, укладывала его обратно, когда он рвался сорвать с себя простыню.

В том, как она за столом у Кэмпбеллов уложила Кэролайн Драммонд одной тихой, вежливой, до неприличия точной фразой — и сделала это с такой кроткой улыбкой, что он, Эдвин, едва удержал лицо.

В том, как она выдала за обедом свою невозможную мысль про виски — не для красоты, не чтобы блеснуть, не чтобы понравиться мужчинам, а потому, что в самом деле так думала; и он, у которого зерно действительно гнило на складах, с холодной хозяйской ясностью видел: это вообще-то разумно. Даже очень разумно. Откуда у двадцатилетней девушки такое?

И в том, как она смотрела на него в карете.

Потом он подумал — и подумал уже честно, взросло, без попыток дать этой мысли более приличное имя: ну, значит, влюбился.

Слово далось тяжело. Последний раз он произносил его — про себя, не вслух; вслух он тогда так и не смог, — семь лет назад. Осенью. В ноябре. В доме, куда приезжал под любым предлогом, только чтобы застать Кэтрин у окна с пяльцами, у фортепиано или у камина, с книгой в руках.

Кэтрин умерла зимой, от лихорадки. После её смерти он замкнулся. Не нарочно. Так получилось.

И решил для себя, что новой женитьбы не будет. Никогда. Ни через год, ни через три, ни через десять. Потому что жениться на ком-то другом, не любя так же, как любил Кэтрин, означало одно: брак без любви. Сделка. Удобство. Поместье, наследник, спокойный дом, ровная жена за чайным столом — и ни одного живого слова между ним и ею, никогда.

Этого он себе позволить не мог. Он считал это предательством.

Не её памяти даже, нет. Он не из тех мужчин, которые носят траур напоказ, как медаль. Предательством — самой любви. Той, ради которой он сидел у её постели до последнего часа, держал её руку, слушал её дыхание и которую потом похоронил на маленьком кладбище за церковью, под именем, выбитым на надгробном камне. Если она была настоящей — а он знал, что была, — то заменить её ровной супружеской вежливостью значило признать задним числом, что и она была не больше чем удобство.

А этого он сделать не мог. И жил так. И, что особенно тошно было думать сейчас, лёжа под дубом, — гордился этим. Считал собственное упрямство чем-то вроде мужской чести. Снисходительно, чуть