Бедная родственница - Лина Хост

Они ему это и тогда говорили. Малькольм — первым. Малькольм, помнится, через год после похорон положил тяжёлую ладонь ему на плечо и сказал — без улыбки, без своей вечной шумливости, тихо, как умеют только большие громогласные мужчины в редкие свои тихие минуты:

— Эдвин. Ничего. Ещё полюбишь.

Эдвин тогда едва не вспылил. Счёл это бестактностью, пошлостью, возрастным цинизмом. Запомнил — с обидой. И вот теперь лежал под дубом и понимал, что Малькольм был прав.

Потом, где-то между двумя вздохами дуба, он задремал. Ему не снилось ничего особенного — только солнечные пятна, только шорох листвы, только чьи-то далёкие, будто из другого двора, шаги по гравию, — и ему было в этом полусне хорошо.

Проснулся он от того, что солнце, пробившись между листьями, легло ему на лицо.

Полежал, щурясь, потом сел.

Ну хорошо, сказал он себе уже деловито. Допустим. Что дальше?

А дальше надо было думать трезво, потому что кроме «влюбился» у него имелось ещё целое поместье и целое общество с его бровями, перьями, визитами, письмами и старухами, которые умеют делать больно одним наклоном головы.

Родство. Он положил книгу на колени — не читать, просто чтобы руки были заняты, — и начал разбирать.

По крови Элизабет ему не родня. Её мать — из Макгрегоров; он — через вторую жену отца, через Маргарет Стюарт, через цепочку поздних браков и ранних смертей, которые его дед, будь он жив, назвал бы «обыкновенным нашим шотландским везением». Первая жена отца, тётушка Дженет, умерла молодой, детей не оставила; связь с Макгрегорами закрепилась за её родом, а не за его. И потому в этом мире, где родство считают не только по крови, но и по церковным книгам, привычкам и старым семейным обидам, Элизабет звала его дядюшкой не потому, что он ей дядя, а потому, что так было заведено: леди Эмма звала его «дорогой мой» уже тридцать лет, у покойного мистера Макгрегора было семейное прозвище «Эдвинов кузен», а кому они там друг другу кузены — он и сам до конца не понимал.

Жениться можно. Церковь не запретит. Пастор разве что приподнимет бровь; у пастора, впрочем, брови умели подниматься и по куда меньшим поводам. Он усмехнулся про себя — без радости, больше над собой, чем над пастором.

Но он слишком хорошо знал свой мир, чтобы обмануться этим «можно». Он видел, как это будет. Дело было не в крови. У них с Элизабет не было ни единой общей капли. Дело было в том, как это будет выглядеть со стороны. И вот тут он скривился.

Со стороны это, разумеется, выглядело бы скверно. Малькольм, конечно, поддержал бы — Малькольм, как ни странно, понимал такие вещи лучше многих. Но остальные написали бы письма.

Длинные, выверенные, исполненные той особенной родственной заботы, от которой хочется немедленно запереть дверь на ключ. В них непременно упомянули бы положение Макгрегоров, осторожно коснулись бы леди Эммы — женщины, разумеется, достойной, но явно не безразличной к будущему своей дочери, — и тонко, почти ласково дали бы понять, что его, Эдвина, попросту использовали.

И всё это легло бы ему на письменный стол в виде стопки конвертов с печатями знакомых семейств. И на каждое письмо ему пришлось бы отвечать. И с каждым ответом пришлось бы защищать не только себя, но и её — и её мать, женщину, которая на дороге, в пыли, с серым лицом и стиснутыми пальцами, попросила его об одной-единственной вещи: устроить судьбу её девочки.

Он не хотел, чтобы Элизабет хоть раз услышала о себе подобное. Не хотел, чтобы её имя произносили с этой особой вежливой осторожностью. Не хотел, чтобы ей приписывали расчёт. Не хотел, чтобы кто-нибудь посмотрел на неё и решил, будто она заманила его — его, взрослого, опытного, холодного, достаточно умного мужчину.

Самое тяжёлое заключалось в том, что он слишком хорошо знал: это неправда. Он видел её каждый день — за столом, в гостиной, на лестнице, в саду — и ни разу, ни в одном жесте, ни в одной фразе, ни в одном взгляде не заметил того расчёта, который привык подозревать почти по обязанности.

Она его не завлекала. Совсем. Даже он, человек, привыкший подозревать женщин в расчёте по умолчанию, вынужден был признать: она не сделала ничего из того, что сделала бы женщина, желающая его подцепить.

Она дерзила ему, спорила с ним, однажды порвала важный документ — что, согласитесь, не самый изящный способ расположить к себе богатого холостяка, — ухаживала за ним в горячке не как охотница за выгодной партией, а как человек, умеющий жалеть, и читала свои стихи так, как читают женщины, которым внутри гораздо больше лет, чем снаружи.

Она вообще не вписывалась ни в один привычный ему женский шаблон. И это, наверное, и было главным.

Она, разумеется, была девчонкой. Двадцать лет, тонкие запястья, рыжие пряди, вечно выбивающиеся из-под шпилек, слишком прямой взгляд. Но в ней жил ум — быстрый, цепкий, не робеющий перед чужим авторитетом. И находчивость, которой в её положении, по всем разумным законам, просто неоткуда было взяться. Откуда у юной девушки из бедного Макгрегорова дома берётся мысль перерабатывать ячмень в виски, он не понимал до сих пор. Мысль ведь была не вздорная.

В общем, если считать спокойно, в ней набиралось достаточно достоинств, чтобы всякий здравомыслящий мужчина, окажись он на его месте и в его обстоятельствах, давно уже пришёл к какому-нибудь выводу.

Эдвин, впрочем, сидел под дубом и не приходил ни к какому. Что, надо признать, тоже было выводом — только бесполезным.

Он посидел ещё, глядя на пруд, на лениво поблёскивающую зеленоватую воду, на покачивающиеся у берега камыши. Перевёл взгляд на книгу, валяющуюся в траве переплётом вверх; поднял её, отряхнул, заложил пальцем то место, на котором, как ему казалось, остановился, хотя на самом деле понятия не имел, где остановился. Потом встал, отряхнул жилет, провёл рукой по волосам, пытаясь вернуть их в пристойный вид.

Обратно к дому он шел не спеша, зажав книгу под мышкой, смахивая с жилета травинки и всё ещё гоняя по кругу одни и те же доводы.

Дорожка, то уходившая в тень подстриженных кустов, то снова выплывавшая на солнце, пахла розами, влажной землёй и нагретой зеленью. Эдвин брел, опустив глаза, занятый тем