Бедная родственница - Лина Хост

Эндрю Грант. Румяный, искренний, щенячий энтузиазм в глазах бьёт через край. Почти Колин Фёрт в мокрой рубашке, только помладше и... ну, попроще, что ли. Зато смотрит с обожанием. И уж там, в законном-то браке, как-нибудь оно... ну, вы поняли. Природа возьмёт своё, тело подскажет, разум смирится, дядюшка забудется.

Так я себе говорила.

И, надо признать, говорила убедительно. До такой степени убедительно, что временами почти верила.

Дни летели, мелькали, неслись — как будто кто-то слишком быстро прокручивал плёнку. Утро, завтрак, прогулка, обед, рукоделие, ужин, чтение вслух, ночь, и снова утро. И в этой круговерти, между вязанием шарфа и примеркой нового платья, между письмом от леди Драммонд и визитом викария, неумолимо приближались именины Эдвина.

Тридцатое июня. Рак, как я уже имела честь заметить — со всеми вытекающими: домовитость, скрытность, обидчивость на ровном месте и эта проклятая способность годами носить в себе то, о чём нормальный человек проорал бы за десять минут и забыл. Тридцать четыре года.

В доме шла подготовка — тихая, чинная, без суеты, но ощутимая. Экономка совещалась с кухаркой о пироге. Матушка перебирала какие-то ленты. Малькольм, посмеиваясь, обещал «непременно произнести речь, и непременно такую, чтобы Эдвин покраснел до самой макушки», на что Эдвин, разумеется, не повёл и бровью — то есть повёл, разумеется, левой, но это уже не считалось, это было его обычное состояние.

В то утро — а было это, кажется, числа двадцать восьмого, дня за два до торжества, — я шла по дорожке сада. Той самой, что вела от розария к маленькой беседке. Под ногами хрустел мелкий гравий, на туфлях оседала пыль, подол платья слегка волочился по траве на поворотах.

В руке я крутила какую-то веточку. Сорвала, не помню где, не помню зачем, и теперь крутила, обрывала листочки, бросала. В голове у меня крутилась — и это самое позорное во всей этой сцене, — крутилась пошлейшая песенка. Что-то такое, прицепившееся ещё со со свадьбы двоюродной сестры, с пьяного такси из Энгельса в Саратов, не помню. Не то «Вероника, чика-чика», не то «мой мармеладный, я не права». Прицепилось — и всё, не отодрать. Я даже, кажется, мурлыкала под нос.

И вот в этот самый возвышенный, поэтический, благоуханный момент — пчёлы, розы, утреннее солнце, барышня с веточкой, — из-за поворота, из-за разросшегося куста жимолости, прямо передо мной, вышел тот, на встречу с кем я не рассчитывала, не ожидала и, если уж совсем-совсем честно, между нами девочками, не хотела.

Да. Да-да.

Мой дядюшка Эдвин.

Без сюртука: в одной рубашке и жилете, что само по себе было событием почти неприличным; с книгой под мышкой, с этим его вечно отсутствующим выражением лица, как будто он только что подсчитывал в уме урожай овса за последние семь лет и сбился на шестом. Волосы чуть растрепались — наверное, от ветра у пруда. Воротничок — безупречный, разумеется. Куда же без воротничка.

Он остановился. Я остановилась.

Веточка в моей руке тоже, кажется, остановилась — во всяком случае, перестала крутиться. «Мой мармеладный» в голове замолк на полуслове, как будто кто-то выдернул вилку из розетки.

И мир, как и было обещано, сжался до одного человека во вселенной.

Глава 21

Эдвин проснулся рано — раньше, чем собирался, раньше, чем хотел, и, если быть совсем честным с собой, раньше, чем было разумно для человека, лёгшего за полночь после двух бокалов не самого скверного вина и с одной на редкость дурной мыслью.

Мысль была простая: зря сказал.

Он лежал, глядя в дубовый потолок, и с той холодной мужской честностью, какая посещает мужчин разве что в первые полчаса после пробуждения, пока дневной самообман ещё не успел их догнать, перебирал вчерашний разговор.

Глаза. Веснушки. «Вы мне симпатичны как женщина». Если бы его попросили перечислить три вещи, которых при малейшем уважении к себе он не должен был произносить при Элизабет, он перечислил бы ровно эти. В том же порядке. С той же интонацией.

Он тихо, коротко выругался. По-шотландски. Потом сел, свесив ноги на холодный пол, и провёл ладонью по лицу, чувствуя под пальцами щетину, усталость и злость.

Надо было думать. Желательно — ясно. Желательно — честно. А для этого, как он давно знал, помогало одно: встать, одеться и уйти из дома.

Он оделся сам, отказавшись от камердинера, — отчасти из упрямства, отчасти потому, что не хотел, чтобы кто-нибудь сейчас видел его лицо. Надев рубашку и жилет, он было потянулся за сюртуком, даже накинул его, но, взглянув в окно, снял и повесил обратно: небо стояло безоблачное.

Руки сами, дольше нужного, поправляли манжеты. Запонки щёлкнули слишком громко. Ворот показался тесным. Собственные пальцы — неуклюжими. Всё раздражало.

Со стола он взял первую попавшуюся книгу, даже не взглянув на название. Какой-то трактат — не то о севообороте, не то о свойствах почв, не то об удобрениях; словом, что-то серьёзное и скучное, за чем при случае можно было для вида спрятать лицо, если по дорожке пройдёт садовник. И пошёл к пруду.

Дом он прошёл быстрым, чеканным шагом. Лакей у лестницы коротко поклонился. Горничная со стопкой свежего белья прижалась к стене, уступая дорогу. Эдвин кивнул обоим, не замедляясь, и мельком подумал: хорошо, что до сада всего шестьдесят шагов. Если бы было сто, он, пожалуй, не выдержал бы и принялся рассуждать прямо в холле, среди зонтов и шляп.

Снаружи ударило теплом и влажным запахом травы. Роса ещё держалась в тени. Гравий под сапогами хрустел сухо, коротко и почти зло — во всяком случае, ему так казалось, потому что всё вокруг этим утром казалось либо злым, либо укоряющим. Пчёлы над розами гудели лениво. Где-то в отдалении садовник вёз тачку, скрипевшую с такой безнадёжной добросовестностью, что и она действовала на нервы.

Он двинулся напрямик, через стриженый газон, к пруду, туда, где за купой старых дубов было тише, темнее и, главное, дальше от дома и Элизабет.

Под самым большим дубом он остановился. Постоял, слушая, как в кроне шевелится слабый ветер. Посмотрел на книгу у себя под мышкой так, будто впервые её увидел. Потом опустился на траву, прислонившись спиной к шершавому стволу.

Он раскрыл книгу. Что-то про известкование. На первой строке сбился. На второй понял, что не помнит первой. На третьей обнаружил, что глаза его скользят не сверху вниз, а откуда-то с середины страницы.

Он закрыл книгу. Положил рядом — не швырнул, нет, лорд Уинтерботтом