Бедная родственница - Лина Хост

странным внутренним разговором, который человек ведёт с собой только при полной уверенности, что ни одна живая душа не имеет права его услышать, — и потому, обогнув разросшийся у поворота куст жимолости, едва не столкнулся с ней.

Сначала он даже не понял, что это Элизабет. Она стояла в трёх шагах, замерев на полушаге, с тонкой сломанной веточкой в руке; шляпка сидела чуть набок, у виска выбилась рыжая прядь, губы были приоткрыты не кокетливо и не нарочно, а так, будто она только что говорила слово, оборвавшееся от неожиданности; глаза, большие, светлые, растерянные, смотрели прямо.

Эдвин остановился. Элизабет тоже не двинулась. И всё, что он час с лишним раскладывал под дубом: Кэтрин, Господь, репутация, письма соседей, положение Макгрегоров, приличия, долг, осторожность, необходимость ждать, думать, не торопиться, — всё это просело куда-то вниз, как подмытая земля у берега.

— Элизабет? — тихо спросил он, сам не зная, зачем спрашивает, когда и так видит, что это она.

Она подняла на него глаза.

— Дядюшка? — отозвалась она после крошечной паузы.

И стало ещё хуже. Эдвин вдруг с досадливой ясностью понял, что смотрит не ей в лицо даже, а на губы — на эти спокойные, мягкие, чуть приоткрывшиеся губы, которые только что произнесли это неприятное, ненужное, разделяющее их «дядюшка».

Он отвёл взгляд не сразу, и, пожалуй, слишком поздно.

— Элизабет, — сказал он тихо, заставляя себя говорить ровно, — я был бы вам признателен, если бы вы звали меня Эдвином. Вы, как и я, знаете, что мы не кровные родственники.

Он произнёс это, не отрывая взгляда от её лица лишь наполовину; остальное всё ещё тянулось к её губам, и от этого ему стало почти физически не по себе.

Она чуть медлила с ответом.

— Хорошо, — сказала она наконец. И, заметно смутившись, добавила уже тише: — Дя… Эдвин. Не буду.

На самом слове у неё дрогнули ресницы. Эдвин заметил, как у неё расширились зрачки, и это, странным образом, окончательно сбило его с толку. Он сглотнул. Почистил горло, будто мог таким образом вернуть себе хоть какое-то подобие самообладания.

— Сегодня вечером к нам приедет мой друг, — сказал он. — Его зовут Арчибальд Хейр. Я буду рад вас ему представить.

Он запнулся, чувствуя, как мысль ускользает прежде, чем он успевает придать ей форму.

— Я… я говорил о вас, и, смею надеяться, в достаточно хорошем свете. И намерен, — он снова сбился, нахмурился сам на себя и договорил уже проще, почти раздражённо, — намерен познакомить вас. Он холост, Лиззи. Вы понимаете.

Сказав это, он тут же пожалел о собственных словах — они прозвучали слишком прямо.

— Я поняла вас, дя… Эдвин, — ответила она.

Он кивнул, не очень уверенно, словно кивок сам по себе мог всё уладить, и пошёл дальше. Не попрощавшись. Не потому, что хотел быть грубым. Просто потому, что не доверял собственному голосу: ещё одно слово — и он, пожалуй, окончательно потеряет лицо.

Шёл он странно, почти неровно, будто ноги на несколько шагов позабыли как двигаться.

И ему все казалось, что Элизабет смотрит ему в спину, но повернуться, чтобы узнать это, ему не хватило сил.

Глава 22

Я вернулась в комнату, всё ещё держа в пальцах ту самую веточку жимолости, которую зачем-то не бросила где-нибудь по дороге — в траву, под куст, в вазу, в пасть первому встречному барану, куда угодно. Но рука, видимо, ушла в отдельное от меня существование и забыла разжаться.

Матушка сидела у окна, в полосе утреннего света, со своим вечным вязанием на коленях. Серый шерстяной клубок лежал в корзинке у её ног, нитка тянулась к пальцам, а спицы постукивали быстро и ровно. Матушка вообще не любила тишину: если в доме можно было чем-нибудь постучать, потрещать, пошуршать или хотя бы выразительно вздохнуть, она именно это и делала.

Подняв голову и увидев меня у порога, она тут же всплеснула руками.

— Лиззи! Что с тобой? Ты как будто привидение увидела.

Я замерла у порога, машинально пряча веточку в ладони.

— Всё хорошо, матушка.

И это было почти правдой. Почти — потому что внутри у меня уже вовсю шевелилось всё то, чему в этом веке полагалось не уделять внимание: его взгляд, его шаг ко мне, моя собственная совершенно неприличная готовность не отступить и это проклятое «Эдвин», которое само вертелось на языке, будто я всю жизнь только так его и называла, а не изображала примерную племянницу при суровом дядюшке.

Снаружи же я, как обычно, пыталась выглядеть примерно как благовоспитанная барышня, у которой в голове должны помещаться исключительно чай, погода, новые ленты, состояние матушкиного здоровья и, в крайнем случае, умеренно печальные мысли о бедных. Внутри, разумеется, ничего подобного не помещалось уже давно.

Я прошла к кровати и села на край. Матрас тихо скрипнул, холодное покрывало легло под ладонь, а я всё ещё держала жимолость, словно это была не веточка, а вещественное доказательство моего нравственного падения. Я наконец разжала пальцы, и смятая жалкая веточка с одним надломленным листом упала рядом на покрывало.

Я посмотрела на неё, потом всё-таки улеглась, подложив ладонь под голову, и уставилась в потолок. Потолок был белёный, с едва заметной трещинкой у балки, и в эту минуту показался мне вещью бесценной: молчал, не приподнимал бровей, не спрашивал, отчего я краснею, и не делал вид, будто не заметил, в какую именно сторону у меня свернули мысли.

А мысли, надо сказать, свернули не туда без всякого моего разрешения.

Эдвин. Не «дядюшка». Именно Эдвин.

Он ведь не просто так попросил называть его по имени. Я, конечно, теперь числилась барышней двадцати лет, с лентами, перчатками, матушкой под боком и репутацией, которую полагалось беречь примерно как государственную тайну, но память у меня, слава богу, осталась не из пансиона благородных девиц. И уж точно не из монастыря.

Мужчина, который вдруг просит называть его по имени, хотя ещё вчера прятался за «дядюшкой», как за крепостной стеной, и при этом смотрит не совсем в глаза, потом спохватывается, отводит взгляд и сжимает книгу так, будто это не книга, а последний спасательный круг на тонущем Титанике, — такой мужчина, простите, думает не о семейной нежности.

Семейная нежность вообще, насколько я успела заметить за свою долгую и местами совершенно бесполезную жизнь, редко заставляет человека смотреть на твои губы.

И тут уж, честное слово, перепутать невозможно. Можно ошибиться с тоном. Можно не понять намёк. Можно даже сделать вид, что ничего не заметила.