Бедная родственница - Лина Хост

быть, предпочитает чай не слишком крепкий, потому что вчера вечером едва притронулась к чашке. Потом, когда матушка удивлённо посмотрела на него, он с улыбкой сказал, что его собственная мать всегда считала крепкий чай лекарством от дурного настроения, но лекарством сомнительным, поскольку после него дурное настроение остаётся, зато сердце бьётся как у перепуганной курицы.

Матушка засмеялась. Я, сидевшая рядом с тостом в руке, почти подавилась.

Эдвин поднял глаза от тарелки. Арчибальд, кажется, ничего не заметил. Или очень хорошо сделал вид.

Потом он спросил у матушки, не слишком ли утомительны для неё здешние лестницы, потому что его тётка после долгой болезни терпеть не могла лестниц, но всегда соглашалась на прогулку, если ей обещали удобное кресло, плед и полное право ругать всех молодых за суету.

Матушка оживилась ещё больше.

— Ругать молодых — единственное настоящее удовольствие в моём возрасте, мистер Хейр.

— Тогда мы обязаны предоставить вам подходящую сцену, леди Эмма.

— Сцену?

— Поляна у прудов. Насколько я понял, туда можно вынести кресло. Вы будете сидеть в тени, мы будем подавать вам чай, а если кто-нибудь из нас скажет глупость, вы сможете немедленно нас поправить.

Матушка посмотрела на него. Я увидела этот взгляд. Это был взгляд женщины, которая ещё вчера сказала «никакого пикника», а сегодня внезапно обнаружила, что пикник, оказывается, может быть не безрассудством, а местом, где ей предложат кресло, чай и власть над разговором.

Очень ловко. Очень. Арчибальд Хейр, вы, кажется опаснее, чем казались.

— Впрочем, — добавил он с безупречной деликатностью, — если вам нездоровится, разумеется, никто не станет настаивать.

И вот тут матушка сдалась. Не сразу. Конечно, не сразу. У неё было достоинство. Она ещё немного подумала, позволила себе паузу, отпила чаю, бросила взгляд на меня — такой, будто это всё по-прежнему моя вина, — потом на Эдвина, потом снова на Арчибальда.

— Я не пойду, — сказала она.

Я уже почти опустила плечи.

— Но Лиззи может, если лорд Уинтерботтом сочтёт это приличным.

Я медленно повернула голову к ней. Матушка смотрела в чашку.

Она отпустила меня. О ужас! Втроём. Лиззи, дядя — теперь просто, как он выразился, Эдвин — и Арчибальд.

Арчибальд. Ну что за лошадиное имя, господи.

Если бы меня кто-нибудь в ту минуту спросил, чего я хочу, я честно ответила бы: чтобы матушка передумала обратно. Вчера я была готова тащить её к прудам хоть на руках, а сегодня, когда она внезапно отпустила меня одну с двумя мужчинами, я почему-то ощутила не радость, а лёгкое желание спрятаться за штору.

Но отказаться было уже невозможно.

— Спасибо, матушка, — сказала я.

— Не благодари раньше времени, — ответила она. — Трава, солнце и мужские разговоры быстро надоедают.

Как показало будущее, матушка была права. Разумеется. Потому что матери, как правило, правы именно в тех случаях, когда особенно хотелось бы, чтобы они ошибались.

К прудам мы отправились ближе к полудню. День был действительно чудесный, что само по себе уже выглядело подозрительно. Небо над холмами стояло высокое, с тонкими белыми облаками, похожими на растрёпанную шерсть. Солнце светило мягко, трава после ночной влаги уже успела просохнуть, но у корней ещё хранила прохладу. Где-то далеко перекликались птицы, на склонах белели овцы, и всё вокруг имело тот вид, который в двадцать первом веке немедленно использовали бы для рекламы загородного отеля.

Корзину несли слуги, потому что, слава богу, девятнадцатый век был ужасен почти во всём, но в вопросах переноски тяжёлых предметов иногда проявлял разум. Я шла налегке, с шляпкой, которую горничная завязала так основательно, будто ожидала урагана.

Арчибальд шёл слева. Эдвин шёл справа.

Арчибальд рассказывал о дороге на север, о том, как весной размыло мост и рабочие три дня вытаскивали повозку с солью из грязи; Эдвин иногда вставлял сухие замечания, в которых было больше смысла, чем слов; я кивала, задавала осторожные вопросы и чувствовала себя почти нормально.

Почти — потому что идти между двумя мужчинами, один из которых мог стать мужем, а другой зачем-то признался, что я ему симпатична, как женщина, и теперь делает вид, что ничего подобного не было, — это согласитесь нечто странное.

Пруды оказались не очень большими, но красивыми. Вода стояла тёмная, зелёная у берегов, с пятнами света там, где солнце пробивалось сквозь ветви. По поверхности медленно скользили круглые листья кувшинок; над водой дрожали тонкие насекомые, похожие на маленькие живые иголки; в камышах что-то шуршало, и я очень надеялась, что это не та разновидность фауны, которая внезапно выпрыгивает и требует от барышни сохранять достоинство.

Слуги поставили корзину на траву, разложили пледы и, получив указания, отошли чуть дальше, к деревьям, где могли делать вид, что ничего не слышат, хотя, разумеется, слышали всё. В этом смысле слуги девятнадцатого века были чем-то вроде камер видеонаблюдения.

Я, поскольку пикник всё-таки был моей гениальной идеей, взялась помогать.

Расстелила плед ровнее, пригладила края ладонями, поставила плетёную корзину так, чтобы она не заваливалась на бок, вынула аккуратно завёрнутые в белые салфетки булочки, холодную курицу, сыр, маленькие пирожки, блюдо с тонко нарезанной ветчиной, баночку с маринованными сливами, которые выглядели сомнительно, но пахли неожиданно хорошо.

Потом достала тарелки, ножи, стаканы, маленькую бутылку с лимонадом, ещё одну — с чем-то более взрослым, по всей видимости предназначенным для джентльменов, и расставила всё на пледе.

Арчибальд наблюдал за мной с улыбкой.

— Вы распоряжаетесь корзиной так уверенно, мисс Макгрегор, будто командуете маленькой армией.

— В прежней жизни мне доводилось командовать куда более опасными вещами, чем корзина, — машинально сказала я.

Эдвин поднял глаза, я внутренне выругалась.

Вот зачем? Зачем рот открывается быстрее головы? В прежней жизни. Прекрасно. Ещё скажи «в моём веке», Полина, и можешь сразу переходить к рассказу о соцсетях, микроволновке и налоговом вычете.

— В прежних обстоятельствах, — поправилась я быстро. — Когда матушка была нездорова, приходилось самой следить за множеством мелочей.

Эдвин смотрел на меня ещё секунду, Потом отвёл взгляд. Арчибальд, кажется, не придал словам значения.

— Умение следить за мелочами, — сказал он, беря тарелку, — часто важнее умения произносить большие речи.

— Это вы сейчас о политиках или о мужчинах вообще? — спросила я.

Он рассмеялся. Эдвин не рассмеялся. Разумеется.

Мы сели. Я — на плед, с краю, аккуратно подобрав юбки. Арчибальд устроился напротив, легко, почти по-мальчишески, но без той юной пряничности мистера Гранта; Эдвин сел чуть в стороне, так прямо, будто проглотил палку.

Несколько минут всё было хорошо. Мы ели холодную курицу, обсуждали погоду, дорогу, здешние холмы, какие-то местные семейства.

Я уже почти расслабилась, что было