Бедная родственница - Лина Хост

Начался летний мелкий дождик, он не бил, не хлестал, не заливал дорожки мгновенно, а просто падал ровно и спокойно, делая воздух прохладнее, запахи резче, а сад — чуть похожим на размытую акварель.

Можно было вернуться в дом. До крыльца было недалеко. Платье я бы, вероятно, не испортила. Волосы — ну, они и так жили своей отдельной жизнью, хуже бы не стало. Но я осталась.

Стоя у края беседки, я положила руку на деревянную стойку, и смотрела, как капли темнят дорожку, как на поверхности маленькой лужицы у ступенек расходятся круги. В доме, наверное, уже зажгли свечи. Матушка, возможно, спросила, где я, и кто-нибудь ответил, что мисс Макгрегор в саду. Эдвин, если услышал, наверняка нахмурился. Арчибальд, если ещё был в доме, возможно, тоже.

Пусть хмурится. У мужчин это иногда единственное любимое занятие.

Потом где-то на дорожке хрустнул гравий. Я обернулась. Эдвин шёл к беседке.

Без шляпы, вероятно, потому что если уж появляться в дождь, то нужно делать это так, чтобы у женщины потом были проблемы с внутренним равновесием. Тёмные волосы у него чуть намокли у висков, плечи сюртука покрылись мелкими каплями, лицо в сером вечернем свете казалось ещё строже, чем обычно.

Он поднялся на ступеньку и остановился у входа, не заходя сразу внутрь. Даже в беседку он входил так, будто сначала спрашивал разрешения у приличий.

— Лиззи.

Я выпрямилась.

— Лорд Уинтерботтом.

Он едва заметно поморщился. От титула.

Я заметила и, конечно, не испытала никакого злорадства. Почти.

— Я не помешаю?

Очень хотелось сказать: «Смотря чему. Если моему плану спокойно постоять и пожалеть себя, то уже помешали». Но я была воспитанная. Временами.

— Нет.

Он вошёл, постоял несколько секунд молча.

— Я хотел извиниться, — сказал он наконец.

Я посмотрела на него. Вот это уже было интересно.

Лорд Уинтерботтом, мужчина, который мог бы преподавать сдержанность камням, пришёл в беседку под дождём и сказал «извиниться». Мир явно продолжал испытывать мою психику на прочность.

— За что именно? — спросила я.

Он принял удар достойно. Даже бровью не повёл. Что было странно, потому что я то ожидала, что поведёт — левой. Естественно.

— За то, что произошло у прудов.

— Вы называли меня человеком, который подыгрывает дядюшке?

— Нет.

— Тогда вам, вероятно, не за что извиняться.

Эдвин снова посмотрел на меня. Взгляд у него был спокойный, но не холодный. Усталый, пожалуй. И ещё какой-то… виноватый?

— Вы правы, — сказал он.

Я моргнула.

— Простите?

— Вы правы, — повторил он.

Мы снова замолчали. Я вдруг поняла, что он волнуется.

Не сильно. Не так, как волновался бы нормальный человек, начиная мять шляпу, ходить туда-сюда и говорить лишнее. Нет. У Эдвина волнение выглядело иначе: он становился ещё прямее, ещё сдержаннее, голос делался ровнее, чем обычно, и оттого казался почти неестественным.

— Лиззи, — сказал он.

Только имя. Без «мисс Макгрегор». Без «племянница». Без титула. И мне, разумеется, немедленно захотелось посмотреть куда угодно, только не на него.

— Да?

Он вынул из внутреннего кармана небольшую, плоскую коробочку, обтянутую синим бархатом, перевязанную узкой лентой. Держал он её так, будто это был не подарок, а крайне неудобный документ.

— Я хотел передать вам это.

Я посмотрела на коробочку. Потом на него.

— Почему?

Вопрос прозвучал, возможно, слишком прямо, но я была уже не в том состоянии, чтобы изображать воздушное создание, которое принимает подарки, не интересуясь, за что они достаются.

Эдвин слегка нахмурился.

— Завтра торжество.

— Я помню.

— Это… дополнит ваш наряд.

Он протянул коробочку. Неловко. Вот именно неловко. Не как мужчина, привыкший дарить женщинам безделушки и получать за это благодарные взгляды. Не как соблазнитель. Не как опекун, исполняющий обязанность. А как человек, который долго думал, надо ли, можно ли, прилично ли, не будет ли это неверно понято, потом всё-таки решил, что надо, и теперь сам не вполне знает, куда деваться после собственного решения.

— Лиззи, — добавил он тише, — примите. Пожалуйста.

Я взяла коробочку, и мы оба проследили, чтобы пальцы наши в этот момент не соприкоснулись.

— Благодарю вас, — сказала я.

Он опустил глаза, и мне показалось, что он сейчас скажет что-то ещё. Что-то не про торжество, не про наряд и не про пруды. Что-то опасное. Или важное. Но Эдвин, разумеется, был Эдвином. Он сделал шаг назад.

— Не задерживайтесь здесь слишком долго. Вечером становится сыро.

— Да, дя…

Я вовремя остановилась.

— Эдвин, — сказала я уже тише.

Он кивнул.

— Лиззи.

И ушёл.

В комнату я вернулась уже в сумерках. Матушка была у себя; горничная зажигала свечи, и жёлтый свет постепенно вытеснял из углов серую вечернюю тень. Я сказала, что немного промокла, ответила что-то невнятное на вопрос, не замёрзла ли, и, едва оставшись одна, села на кровать с коробочкой на коленях.

Несколько секунд я просто смотрела на неё. Тёмный бархат. Узкая лента. Разумеется, никакой записки.

Записка была бы слишком смело, слишком лично, слишком удобно для будущих компрометирующих разборов. Эдвин не был дураком. Эдвин был человеком, который даже подарок умел сделать так, чтобы формально его можно было объяснить заботой о приличном внешнем виде родственницы.

Я с нетерпением развязала ленту. Открыла крышку.

Внутри лежали перчатки. Длинные, выше локтя, изумительно белые, изумительно тонкие и гладкие, с мягким перламутровым блеском в складках. Не просто хорошие — прекрасные. Такие, какие не покупают случайно, между делом, «чтобы дополнить наряд». Такие выбирают. Смотрят на оттенок. На длину. На качество швов. Представляют, как они лягут на руку. Я осторожно коснулась их кончиками пальцев.

Я сидела на краю кровати и смотрела на эти прекраснейшие перчатки. И думала, что жизнь, конечно, издевается.

Потому что Арчибальд Хейр был разумным вариантом. Живым, умным, пригодным к браку, с деньгами, чувством юмора и опасной склонностью спорить там, где можно было просто съесть пирожок.

А Эдвин…

Эдвин был не вариантом.

Глава 25

Уинтерботтом-хаус проснулся рано, с самого утра слуги уже с противным громким звуком двигали мебель, перетаскивали стулья, распахивали двери. Вообщем готовились обстоятельно и так будто именинник не Эдвин, а весьма взыскательный и склонный к немедленному неодобрению Король. Впрочем, если подумать, это почти одно и то же.

Из-за этой суматохи я и не поняла, как прошло утро а потом и обед, а потом наступили долгожданные 16.00 и начали подъезжать первые кареты.

Мы вышли встречать гостей, уж не знаю зачем там была нужна лично я. Мне жутко не хотелось выходить