Бедная родственница - Лина Хост

Только это оказался не дядюшка.

Фицуильям. Тот самый вдовец. Тот самый, который когда-то оценил размер моего таза, если кто вдруг забыл.

Сначала я даже не поняла, что он здесь делает. А потом — поняла. Очень медленно. И очень нехорошо.

Это была его записка.

О, нет. Нет-нет-нет.

— Элизабет, — произнёс он, заметив меня, — я надеялся, что ты придёшь.

Вот теперь мне захотелось развернуться и уйти мгновенно, не объясняясь, не церемонясь и вообще не участвуя в этом фарсе. Лучше бы я спросила у мальчика-слуги, кто именно передал записку. Лучше бы я вообще сделала хоть что-нибудь, кроме как бездумно метнулась в сад.

— Фицуильям, я… — начала я, уже ощущая, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия.

Но он не дал мне договорить. И заговорил сам. Он предложил мне сбежать с ним.

Вот так просто.

Сбежать к нему в поместье, чтобы моя мать, оказавшись перед фактом, была вынуждена согласиться на брак.

— Ээээ… — очень интеллигентно произнесла я, пытаясь уложить услышанное в голове. — Простите?

Он говорил что-то ещё, но у меня уже шумело в ушах.

Нет, серьёзно. Бежать с ним? Сейчас? Вот так? В беседку меня позвали для этого? А я-то, наивная душа, думала, что у нас будет неловкий семейный разговор с дядюшкой, а не попытка организовать похищение невесты, которая вообще-то не собиралась становиться невестой.

— Но я не хочу вступать с вами в брак, — сказала я наконец.

И тут же, не успев даже толком осознать, что именно происходит, он сказал еще кое-что ещё.

— Значит, Кэролайн Драммонд ввела меня в заблуждение.

Кэролайн? В голове щёлкнуло и картина начала складываться. Я не поняла всего до конца, нет, но поняла достаточно, чтобы почувствовать: быть мне здесь не следовало. Совсем. Ни в беседке, ни рядом с этим человеком, ни вообще в этом странном маленьком спектакле, где, похоже, у меня была отведена роль дурацкой приманки.

И стоило мне это осознать, стоило только сделать шаг назад и повернуться, как я увидела Эндрю.

Он стоял чуть в стороне и смотрел на меня как обманутый муж, который внезапно застал жену с любовником.

А прямо за ним стоял дядюшка Эдвин. Он молчал. И от этого молчания становилось ещё хуже. Его лицо было равнодушным, почти мёртвым, и это равнодушие резало сильнее любого скандала. Не крик, не упрёк — только спокойствие человека, который уже всё понял и которого ничем уже не переубедить.

Я зажмурилась на секунду, отчаянно надеясь, что это сон. Потом открыла глаза.

Нет. Не сон.

Я всё ещё в этом веке. Всё ещё Лиззи. И, кажется, только что стала совершенно, абсолютно, бесповоротно опозорена.

Глава 27

Свой день рождения Эдвин возненавидел почти сразу.

Во-первых — люди. Слишком много людей. Он не то чтобы избегал общества, нет; он вполне мог поддержать разговор, выслушать, ответить, даже пошутить, если того требовали обстоятельства. Но когда гостей становилось больше десяти, все голоса сливались в один непрерывный гул. Невозможно по-настоящему поговорить, можно только улыбаться, кивать и ждать, пока всё это закончится.

Но он терпел. Это для Лиззи, думал он, стоя у камина и наблюдая, как слуги расставляют последние приборы. Это всё для Лиззи.

Для Элизабет, — поправил он себя, слегка тряхнув головой, словно пытаясь вытряхнуть из неё это домашнее, слишком тёплое имя. Возможно, сегодня она встретит достойного человека. Возможно, именно сегодня всё решится.

Хотя — и вот тут Эдвин стиснул зубы, ощутив знакомую тяжесть где-то под рёбрами — Арчибальд ведь уже был здесь. Его давний знакомый, его друг. Человек с безупречной репутацией, приятной наружностью, подходящим возрастом и состоянием, позволяющим не думать о деньгах вовсе. Он идеально подходил бы Лиз… Элизабет. Идеально. Если не считать того нелепого спора на пикнике, когда Арчибальд погорячился и наговорил лишнего, — но кто не горячится время от времени?

Всё в нём было правильно. Всё подходило. Но сознание Эдвина, упрямое и своевольное, отказывалось это принимать. Оно словно скользило мимо Арчибальда, не желая останавливаться на нём как на возможном женихе для Элизабет. Не то чтобы Эдвин находил в друге какой-то изъян — нет, он просто не мог заставить себя обрадоваться такому исходу.

А отчего — он знал. Где-то очень глубоко, в той части души, куда он старался не заглядывать без крайней необходимости, ответ лежал давно, тихий и неподвижный, как камень на дне реки.

Он полюбил её.

Как это вышло, Эдвин и сам не мог объяснить. Ему казалось иногда, что это случилось сразу — там, на крыльце его дома, когда он вышел встречать их экипаж и она подняла на него глаза. Что-то мелькнуло тогда в её взгляде — не кокетство, не робость, а что-то совсем другое, живое и незнакомое, от чего у него на мгновение перехватило дыхание.

Вздор, разумеется. Полнейший вздор. Он не юнец, чтобы влюбляться от одного взгляда. Конечно нет. Но он признавал: именно тогда она его заинтересовала. А почему не интересовала все предыдущие годы, — этого он объяснить не мог. Словно что-то изменилось в ней самой. Или в нём. Или во всём сразу.

За ужином Эдвин сидел во главе стола, принимая поздравления с выражением сдержанной благодарности. Ему говорили что-то о делах, о политике, о новом законопроекте в парламенте. Кто-то упомянул охоту. Кто-то — урожай. В тарелке перед ним остывал кален скинк — густой, наваристый суп из копчёной пикши, который повар готовил специально для него каждый год, зная, что хозяин предпочитает его любым изысканным блюдам.

Но он едва притронулся к тарелке, потому что смотрел на неё.

С того момента, как она спустилась по лестнице, он, кажется, не мог смотреть ни на что другое. На её светящееся лицо, на задорные кудряшки, выбивающиеся из причёски, на яркие, живые глаза. Лицо её было одновременно беззаботным — витающим где-то в своих мыслях — и необычайно подвижным, потому что Лиззи то и дело улыбалась чему-то своему, какой-то внутренней шутке, понятной только ей. Это было так мило. Так непохоже на остальных женщин за этим столом, с их выверенными улыбками и осторожными взглядами.

А потом были танцы.

Он танцевал с ней — одну фигуру, может быть две, — и всё это время чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, горячее, совершенно ему не свойственное. Ревность. Он ревновал. Ревновал её к каждому мужчине, которому доставалась её рука в танце, к