Бедная родственница - Лина Хост

— Эдвин, — начал он, и в голосе его послышалась обида, — меня, кажется, неправильно поняли.

Эдвин посмотрел на него, не мигая. Потом произнёс очень тихо, очень вежливо, с той особенной вежливостью, которая у него всегда означала, что разговор окончен:

— Я распоряжусь, чтобы вашу карету подали.

— Но послушайте…

— Карету подадут через четверть часа, — повторил Эдвин, уже отворачиваясь. — Доброй ночи, Фицуильям.

И пошёл к дому, не оглядываясь, чувствуя спиной чужой взгляд и не находя в себе ни сил, ни желания что-либо объяснять.

Остаток вечера прошёл ужасно.

Эдвин вернулся в залу, где ещё играла музыка и ещё смеялись гости, и попытался вести себя как обычно — улыбаться, кивать, благодарить за поздравления. Но всё это давалось ему с таким трудом, словно он двигался под водой, и каждый жест, каждое слово требовали усилия, на которое у него уже не оставалось сил.

Он не понимал, что произошло. Вернее — понимал слишком хорошо и одновременно не понимал ничего. Элизабет была в беседке с Фицуильямом. Ночью. Одна. Тайно. Неужели она предпочла этого вдовца — немолодого, скучного, с его оценивающим взглядом и манерой говорить о женщинах так, будто они — породистые кобылы на выставке? Неужели она сама пришла к нему? Неужели…

Но её глаза. Её испуганные глаза.

Эдвин тряхнул головой, отгоняя мысль. Он не знал, чему верить — тому, что видел, или тому, что чувствовал.

Он пытался не допустить слухов. Отвлекал внимание, переводил разговоры, следил, чтобы никто из слуг не болтал лишнего. Но это было всё равно что удерживать воду ладонями — она просачивалась сквозь пальцы, утекала, растекалась по всем углам. К концу вечера, когда последние гости допивали бренди в курительной, Эдвин уже видел по их лицам: все знали. Элизабет Макгрегор тайно встречалась с вдовцом в саду. На дне рождения собственного дядюшки. Какой скандал. Какая неосторожность. Какая жалость — такая милая девушка.

Он прощался с гостями рассеянно, пожимая руки и не запоминая лиц. Арчибальд уехал последним. Его карета уже стояла у крыльца, лошади нетерпеливо переступали копытами по гравию, и кучер, кутаясь в плащ, поглядывал на небо, где собирались тяжёлые тучи. Арчибальд задержался на пороге, натягивая перчатки, и, обернувшись к Эдвину, произнёс негромко, с той же ленивой усмешкой:

— Если надумаешь — напиши. Сторгуемся.

Эдвин кивнул. Просто кивнул, по инерции, не вкладывая в этот жест ничего, кроме желания, чтобы все наконец уехали и оставили его в покое.

Дверь закрылась. Карета тронулась. Стук копыт по подъездной аллее становился всё тише, пока не растворился в ночи окончательно.

Эдвин поднялся к себе.

Камердинер предложил помочь раздеться — Эдвин отослал его одним движением руки. Снял сюртук сам, бросил на спинку кресла, не заботясь о складках. Развязал шейный платок, стянул его медленно, как будто даже это простое действие требовало усилий. Сел в кресло у камина и замер.

Огонь в камине догорал. Угли тлели красным, иногда вспыхивая и снова угасая, и по стенам кабинета ползли длинные тени. На столике рядом стоял нетронутый бокал виски — кто-то из слуг позаботился, — но Эдвин не притронулся к нему. Просто сидел, глядя в огонь, и думал.

Вернее пытался не думать. И не мог.

Её лицо. Её испуганные глаза. Её сбившаяся шаль. И Фицуильям рядом — самодовольный, уверенный в своём праве.

Эдвин просидел так долго — может быть, час, может быть, два. За окном ветер усилился, и ветви старого вяза скребли по стеклу.

Потом он всё-таки встал, разделся и лёг. Но сон не шёл долго — только под утро, когда за окном начало сереть и первые птицы завозились в кронах, Эдвин наконец провалился в тяжёлое, неглубокое забытьё.

Проснулся рано, несмотря на позднюю ночь. Серый свет сочился сквозь шторы, ложась на пол бледными полосами. За окном моросил мелкий дождь — тот самый шотландский дождь, который не льёт, а висит в воздухе, пропитывая всё вокруг сыростью и тоской.

На место ночного потрясения пришло другое чувство — привычное, знакомое, почти родное. Разочарование.

Он встал, умылся холодной водой из кувшина на умывальнике.

Оделся сам, без камердинера. Выбрал тёмно-серый сюртук из тонкой шерсти. Белую рубашку с высоким воротником. Жилет цвета старого серебра, застёгнутый на все пуговицы.

Эдвин стоял у зеркала, застёгивая запонки, когда в дверь постучали.

— Что ещё? — спросил он раздражённо, не оборачиваясь. Голос прозвучал резче, чем он рассчитывал, но Эдвин не стал себя поправлять. Он ожидал камердинера с завтраком, или экономку с каким-нибудь хозяйственным вопросом, или, в худшем случае, матушку Элизабет с очередной порцией светских любезностей.

— Эдвин, — раздался голос из-за двери. — Мне нужно с вами объясниться.

Элизабет. Он замер, не донеся запонку до манжета. Пальцы дрогнули и он сжал их, заставляя руку успокоиться.

— Не сейчас, — ответил он строго, глядя на своё отражение в зеркале. Лицо было спокойным. Хорошо. Пусть остаётся таким.

Тишина за дверью. Потом снова раздался стук. Настойчивый, упрямый, как она сама.

«Глупая, настырная рыжая девчонка», — подумал Эдвин, и в этой мысли было столько всего — и злость, и нежность, и усталость, — что он сам не смог бы разобрать, чего больше.

Он подошёл к двери и резко дёрнул ручку. Элизабет стояла в коридоре в сером простом платье. Волосы собраны наспех, без обычной тщательности, и одна прядь — та самая, непослушная — снова выбилась и лежала на виске. Лицо было бледным, но подбородок поднят, и в глазах — не страх, нет. Решимость.

Эдвин прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди. Молчал. Ждал.

— Я отписался Эндрю Гранту, — сказал он наконец, когда молчание стало невыносимым. — Принёс извинения от вашего имени и написал, что вы встретились в беседке по ошибке. Случайно оказались в одном месте. Он молод и наивен — он поверит.

Элизабет смотрела на него, не мигая. Потом медленно покачала головой.

— Я не пришла туда случайно, Эдвин.

Он почувствовал, как что-то внутри больно сжалось.

— Я пришла туда, потому что получила записку, — продолжала она, и голос её звучал твёрдо, хотя Эдвин видел, как дрожат её пальцы, сцепленные перед собой. — Записку без подписи. И я пришла, потому что думала…

Она запнулась. Сглотнула. И договорила:

— Потому что думала, что эту записку прислали вы.

Эдвин не двинулся, не изменился в лице. Только смотрел на неё — сверху вниз, потому что она была ниже его на целую голову, — и пытался уложить услышанное в какую-то понятную форму.