Бедная родственница - Лина Хост

— И по правде сказать, — произнесла она, глядя ему прямо в глаза, — если вы уж разочаровались во мне, то разочаровывайтесь до конца.

Пауза. Короткий вдох.

— Я пришла, потому что мне нравится ваша поднятая левая бровь. Я нахожу это привлекательным.

Эдвин нахмурился. Непроизвольно.

— И ещё, — она не останавливалась, словно боялась, что если замолчит хоть на секунду, то уже не сможет продолжить, — ещё я считаю, что вы красиво улыбаетесь. Хоть и делаете это возмутительно редко.

Она коротко выдохнула и добавила последнее, самое главное, глядя на него:

— А ещё, Эдвин… вы мне нравитесь. Как мужчина.

Она произнесла это и выдохнула. Потом быстро развернулась, не дожидаясь ответа, не давая ему времени, и пошла по коридору прочь, и её шаги стучали по паркету всё тише и тише, пока не стихли совсем.

Эдвин стоял в дверях. Рука с незастёгнутой запонкой висела вдоль тела.

Он простоял так минут десять. Может быть, дольше.

Потом Эдвин вернулся к зеркалу. Медленно, сосредоточенно застегнул запонку — пальцы слушались не сразу, и он позволил себе усмехнуться этому, коротко и горько. Повязал шейный платок. Одёрнул жилет. Провёл ладонью по волосам.

В зеркале на него смотрел человек, принявший решение.

Он вышел из комнаты, прошёл по коридору — мимо портретов предков, мимо высоких окон, за которыми всё ещё моросил дождь, мимо вазы с увядающими астрами на консольном столике — и остановился перед дверью гостевых покоев, где разместили семейство Макгрегор.

Постучал.

Дверь открыла горничная, присела в реверансе, отступила. За ней, в светлой комнате с высокими потолками и бледно-голубыми обоями, сидели леди Эмма у окна с вязанием на коленях и Элизабет — на диване, с книгой.

Элизабет подняла на него глаза и Эдвин увидел в них всё: и страх, и надежду, и ту же решимость, что была десять минут назад у его двери.

— Лиззи, — сказал он, и впервые не стал поправлять себя. — Оставь нас. Мне нужно переговорить с леди Эммой.

Она встала, неловко уронив книгу на диван и вышла, не сказав ни слова.

Эдвин повернулся к леди Эмме. Он решил для себя всё. Совершенно. Абсолютно. Бесповоротно. Он пришёл просить руки Лиззи.

Глава 28

Ну вот и всё, — подумала я, прикрывая за собой дверь нашей с матушкой спальни и стараясь не встретиться с ней взглядом, потому что взгляд у матушки был такой, что им можно было бы зажигать камины без всякой растопки.

Я прошла к дивану, чувствуя этот взгляд спиной, лопатками, затылком, всеми возможными местами, какими только можно ощущать чужое осуждение, и опустилась на диван.

Потом схватила первую попавшуюся книгу — даже не посмотрев, что это, — раскрыла её и сделала вид, что читаю.

Минуты через две я с удивлением обнаружила, что держу её вверх ногами.

Впрочем, какая разница. Я ведь всё равно не читала. Я просто сидела, уткнувшись в страницы, и ждала. Чего ждала — сама толком не понимала. Может быть, того, что матушка наконец вздохнёт. Может быть, того, что не вздохнёт. Может быть, того, что в дверь постучат — хотя, если честно, на это я надеялась меньше всего, потому что после вчерашнего я уже почти убедилась: стучать ко мне теперь будут разве что с прошением переехать в монастырь.

Потому что после вчерашнего, надо полагать, уже пол Шотландии знает, что Элизабет Макгрегор, пока у дядюшки шли именины и пока приличные дамы обмахивались веерами и обсуждали погоду, бегала в беседку. К вдовцу. К тому самому, который оценивал размер моего таза в первое же знакомство, чтоб ему икалось.

И я была почти уверена, что к утру история уже обросла подробностями: что мы целовались, что я на него вешалась, что снимала перчатки, что я охотница за деньгами — потому что иначе как объяснить, что приличная девушка из приличной семьи вдруг ни с того ни с сего побежала в темноту к мужчине.

Откуда я это знала? Да очень просто. Информация ведь не передаётся напрямую — она идёт от человека к человеку, от уха к уху, обрастая по дороге деталями, как днище корабля ракушками.

И к концу пути от изначального «мисс Макгрегор оказалась в беседке» остаётся уже что-то вроде «мисс Макгрегор устроила оргию в кустах». Это закон. Я бы даже сказала — закон сохранения сплетен: количество слухов в системе всегда возрастает.

Из матушки вырвался глубокий, протяжный вздох.

«Только не начинай», — мысленно взмолилась я, не отрывая глаз от перевёрнутой страницы.

Потому что вчера вечером она уже начинала. И продолжала. И не заканчивала, кажется, часа полтора, пока я лежала в постели, делая вид, что сплю, и пока она с кряхтением укладывалась в свою кровать, скрипя пружинами и проклиная, кажется, всех Макгрегоров оптом — от прадеда и до меня включительно.

Делать вид, что я сплю, было совершенно бесполезно. Матушка раскусила меня за минуту. И, убедившись, что аудитория не дремлет, она приступила к долгой, нудной и страшно подробной отповеди, в которой я последовательно была названа: неблагоразумной, легкомысленной, опрометчивой, невнимательной к собственной репутации, неблагодарной по отношению к дядюшке, а под конец — что меня особенно укололо — юной и глупой.

Со вторым, надо признать, я готова была согласиться. Потому что я и в самом деле повела себя глупо.

А вот с первым — извините. С первым я согласиться никак не могла. Потому что мне, на минуточку, уже как тридцать три. То есть Лиззи, в чьём теле я с переменным успехом живу, разумеется, двадцать, и для девятнадцатого века это, видимо, действительно нежный девичий возраст. Но я-то знаю правду.

Матушка снова вздохнула. И, надо сказать, она ведь даже не подозревала, насколько её отповедь устарела.

Потому что пока она ворочалась и качала головой, и пока я делала вид, что слушаю и раскаиваюсь, я уже успела не только сходить на кухню — сообщить, что завтрак мы будем брать в комнате, — но и заглянуть кое-куда ещё.

В спальню к дядюшке, например. Одна. Утром. Без сопровождения. В простом утреннем платье и с наспех собранными волосами.

Если бы матушка узнала, она бы, я думаю, всё-таки лишилась чувств и мне бы пришлось бегать за нюхательной солью.

Зачем я это сделала — сама толком объяснить не могу. То есть могу, конечно, попытаться, но получится не очень убедительно. Возможно, это какая-то моя глубинная