Бедная родственница - Лина Хост

Если уж позориться, то позориться до конца, не размениваясь по мелочам. А если уж совсем честно, без литературных красивостей, то — пусть знает. Пусть теперь, после всего, после своего ледяного «мисс Макгрегор, становится прохладно», после своей каменной спины, после всех этих многозначительных взглядов и фраз вроде «вы мне симпатичны как женщина», после своей идеально прямой левой брови и идеально подвязанного шейного платка — пусть теперь хоть немного почувствует себя виноватым. Пусть возьмёт на себя хоть кусочек ответственности за мой позор.

Я перевернула страницу. Бессмысленно, разумеется — я ведь по-прежнему не читала.

Матушка как раз раскрыла рот, чтобы начать вздох номер три (а может, и сразу перейти к словесной части), как вдруг в дверь постучали.

Я подскочила, так, что книга чуть не выскользнула из рук. Матушка нахмурилась, посмотрела на дверь, потом на меня, потом снова на дверь, и в её взгляде ясно читалось: ну, что ещё?

Горничная пошла открывать. Я уткнулась в книгу так, словно от неё зависела моя жизнь. И, кажется, наконец-то правильным концом вверх.

Вошёл он. В сером сюртуке, застёгнутом на все пуговицы, с шейным платком, повязанным с педантичной аккуратностью. Лицо как всегда спокойное и собранное.

Эдвин поклонился матушке. Матушка поклонилась в ответ, насколько это возможно из положения сидя в кресле, и тут же бросила в мою сторону взгляд, в котором читалось одновременно: «что он тут делает», «веди себя прилично» и «не вздумай ничего сказать».

— Лиззи, — произнёс Эдвин ровно, не глядя на меня прямо, но и не избегая взгляда. — Оставь нас. Мне нужно переговорить с леди Эммой.

Лиззи. Не «Элизабет». Не «мисс Макгрегор». Лиззи.

Я встала. Очень аккуратно. С таким каменным лицом, на какое только была способна в данных обстоятельствах. Книгу положила на диван и прошла мимо матушки, мимо Эдвина, не глядя ни на того, ни на другую, и вышла из комнаты с видом женщины, которой совершенно безразлично, о чём там сейчас будут разговаривать.

Дверь закрылась за моей спиной и я, прислонившись к стене коридора, выдохнула.

Чтобы отвлечься хоть чем-нибудь, я принялась ходить по коридору взад-вперёд. Дверь наконец открылась.

Эдвин вышел минут через пять, не глядя в мою сторону, спина у него была прямая. Прямее, чем была раньше. Если такое вообще возможно. Он развернулся и медленно ушел.

Вернулась к матушке. Села на диван. Взяла книгу — на этот раз постаралась взять правильным концом вверх, что, учитывая моё состояние, было уже маленьким достижением. Раскрыла, и, уставившись в страницу, стала ждать.

Матушка вязала. Перекидывала петли — раз, два, раз, два, — что-то едва слышно шептала себе под нос, не то считая, не то молясь, не то проклиная всё на свете. Ни одного слова в мою сторону. Ни одного взгляда.

Я выдержала, по моим внутренним подсчётам, минуты три. Может быть, четыре. Это, по-моему, был мой личный рекорд по терпению, и я даже мысленно собой возгордилась.

— О чём с вами говорил дядюшка Эдвин? — спросила я лёгким, почти светским тоном, как будто меня это интересовало примерно так же, как погода в Эдинбурге на следующей неделе.

Хотя внутри меня в этот момент, между прочим, всё уже распирало от любопытства настолько, что я была близка к тому, чтобы лопнуть тут же, на диване, и оставить матушке только пятна на обивке.

— Представляешь, — сказала матушка ровно тем же светским тоном, не отрывая глаз от вязания, — он попросил твоей руки.

Сердце у меня загрохотало в ушах. Я даже на секунду испугалась, что матушка его услышит. Книгу я зачем-то прижала к коленям — видимо, на случай, если сердце надумает выпрыгнуть через корсаж.

— И что вы ответили? — спросила я аккуратно.

Матушка подняла на меня глаза.

— Конечно, я отказала.

И вот тут надо остановиться.

Потому что сказала она это таким тоном, с такой интонацией, с таким растянутым, почти оперным «конее-е-ечно», что у меня в первую секунду буквально отнялась речь. Это «конечно» взлетело куда-то под потолок, повисело там, развернулось во всём своём великолепии и опустилось обратно в комнату с явным намёком: ты, дочка, что, совсем дурочка? За кого ты меня принимаешь? Я ведь твоя мать, я тебя растила, я тебе сопли вытирала, а ты думаешь, что я возьму и так сразу соглашусь?

Я и не знала, что леди Эмма умеет так. Высоко. Длинно. С характером. С внутренним достоинством оскорблённой королевы. Если бы это происходило в опере, я бы аплодировала, но это происходило в нашей с ней спальне, и аплодировать мне не хотелось совершенно.

— Ма… — только и выдавила я. — Но…

— Я думаю, он это делает, чтобы спасти твою репутацию, — отрезала она, снова возвращаясь к петлям так спокойно, будто только что не разбила мне жизнь, а сообщила, что на ужин будет рыба.

Ну и чудесно, подумала я. Прекрасно. Восхитительно. Хоть так. Хоть из чувства долга, хоть из жалости, хоть от скуки, хоть из тоски по разнообразию — да хоть из чего, мне в этот момент было абсолютно всё равно, потому что когда мужчина, который тебе нравится, идёт просить твоей руки, — даже если он идёт из соображений «надо так надо», — это, согласитесь, лучше, чем если бы он не пошёл вовсе.

— Представь, что люди скажут, — добавила матушка.

Да много чего они скажут. И о вдовце скажут, и о беседке скажут, и о платье моём что-нибудь скажут, и о матушкиной шали скажут — потому что языкам, как известно, лишь бы работать, а уж по какому поводу — дело двенадцатое. Но скажут это всё, как обычно, за спиной. Так что какая, в общем-то, разница, подумала я, но вслух, разумеется, не сказала.

— Нет, Лиззи. Категорически нет.

Я закрыла глаза.

— Я… — начала я, и голос мой предательски дрогнул на этом коротеньком местоимении, как будто оно весило тонну. — Мне нравится Эдвин.

Спицы у неё остановились, петля так и осталась не взятой, и в наступившей тишине я отчётливо услышала, как она прошептала что-то про господа. Не молитвенно, не благоговейно — скорее в том смысле, в котором русские люди в моём веке говорят «господи, ну за что мне это».

Потом она глубоко вздохнула и сказала ровно одно слово:

— Уезжаем.

Точнее, не одно, а почти одно: «Надо уезжать. Мы загостились». Но смысл был именно такой.

В этот самый момент, как по сценарию, в дверь постучала горничная и внесла поднос с завтраком, повисла пауза, — и я решила, что разговаривать