Бедная родственница - Лина Хост

предыдущих, ни тайных, ни случайных, ни «ой, простите, я не хотела» — ничего. Был только тот несостоявшийся в саду, который, строго говоря, и поцелуем-то не был, а так — намерением, обещанием, заявкой на будущее.

И вот это будущее наступило.

Прямо в церкви. При свидетелях. При священнике.

При матушке, которая, я уверена, в этот момент пристально следила за моим лицом, чтобы убедиться, что я не блаженствую чрезмерно.

Эдвин шагнув ко мне, наклонился и я успела заметить, что глаза у него были тёмные, внимательные и, как мне показалось, чуть-чуть, на самом донышке, испуганные. Как у меня. И это было неожиданно приятно — обнаружить, что не одна я тут, оказывается, волнуюсь.

Он сдержанно коснулся губами моих губ. Совершенно по-церковному, как и полагается у алтаря. Никаких вольностей, никаких излишеств — лёгкое, бережное касание, длившееся, я думаю, не больше двух секунд по моим внутренним часам. Но за эти две секунды я успела почувствовать, что у него тёплые губы. И что он, оказывается, чуть-чуть пахнет — еле уловимо, на самой границе восприятия — каким-то незнакомым мне мылом, и кожей сюртука, и слабым-слабым следом чего-то горьковатого, может быть бренди, выпитого ради храбрости перед выходом.

И всё. Он отстранился.

Я открыла глаза, которые, оказывается, в какой-то момент сами закрылись — без моего разрешения, между прочим, чисто инстинктивно — и встретилась с его взглядом. И мы оба смотрели друг на друга секунды три, не больше, но в этих трёх секундах было больше всего, чем за всё время нашего знакомства. Левая бровь дрогнула. Чуть-чуть. Самую малость. Только я её и заметила.

Потом он подал мне руку.

Назад в Уинтерботтом-хаус мы ехали уже не втроём с дамами, а вдвоём с моим, прости господи, мужем. И я всю дорогу думала только одно: муж. Муж. У меня — муж. Звучало настолько дико и настолько неправдоподобно, что я даже несколько раз произнесла это слово про себя, чтобы попробовать привыкнуть. Муж.

Дома была суматоха. Гостей, благодаря бурной деятельности местной сплетнической сети, было немного — что меня, в общем-то, скорее радовало, чем огорчало. Поздравляли. Поднимали бокалы. Говорили какие-то торжественные тосты. Эдвин сидел рядом.

Иногда касался моей руки, короткими, выверенными прикосновениями, и каждый раз от этого касания у меня внутри что-то коротко вздрагивало, как струна, которую щипнули и тут же отпустили.

А потом был вечер. А потом — первая брачная ночь. И снова наставления матушки.

Она пришла к нам в спальню, пришла со свечой в руке и с лицом, выражающим целый список чувств одновременно: тут было и волнение, и гордость, и тревога, и какая-то странная нежность, которой я раньше у неё не замечала, и сверху всего этого — тонкий слой суровости, чтобы я, не дай бог, не догадалась о нежности.

Она усадила меня. Поправила мне волосы. Зачем-то вздохнула.

И начала по новой.

Про долг. Про терпение. Про то, что нужно лежать тихо и думать о чём-нибудь возвышенном. Про то, что мужчины — они, Лиззи, такие, и с этим ничего не поделать, и нужно просто перетерпеть. Про то, что утром, когда всё закончится, я почувствую себя по-настоящему замужней женщиной — это она, надо отдать ей должное, сказала уже немного теплее, чем всё остальное.

Я слушала. Я кивала.

Я была уже в ночной сорочке, отшитой специально к этому случаю, белоснежной, длинной до самых пят, закрытой по самое горло, с маленькими пуговичками от подбородка и ниже, с длинными рукавами, с кружевной отделкой по вороту. Всё как полагается. Всё в строгом соответствии с представлениями этого века о благочестивой невесте. Снаружи — невинность, скромность, белизна.

Снаружи — да.

Внутри — простите меня, дорогие современницы, простите меня, матушка, простите меня, Шотландия, — мысли мои были отнюдь не такие белоснежные, как моя сорочка. Совершенно.

И если бы матушка хоть на секунду заглянула в мою голову в этот момент, она бы, я думаю, не то что не закончила свои наставления — она бы бросила свечу и убежала из комнаты, осеняя себя крестом до самой лестницы.

Но матушка, к счастью, в голову мне не заглядывала.

Она закончила. Поцеловала меня в лоб. Снова вздохнула. И вышла, прикрыв за собой дверь так тихо, как будто за дверью спал младенец.

Я осталась одна.

Я сидела на краю кровати, в своей идеальной сорочке, в комнате, освещённой двумя свечами и камином, и смотрела на дверь.

Сердце у меня стучало.

В дверь постучали.

— Разрешите?

Господи. Господи, господи, господи.

Простите меня, читатели, простите меня, приличия, простите меня, девятнадцатый век, — но это «разрешите», произнесённое сквозь дверь его ровным, чуть приглушённым голосом, оказалось настолько обескураживающе, оглушительно, неприлично сексуальным, что я на секунду потеряла дар речи.

Потому что в этом «разрешите» было всё. И уважение. И сдержанность. И то, что он спрашивает, а не входит. И то, как именно он спрашивает — не нагло, не игриво, не нервно, а вот так, ровно, спокойно, как воспитанный человек.

Это был самый сексуальный звук, который я слышала за две свои жизни, объединённые.

— Разрешаю, — сказала я, и голос у меня прозвучал на удивление ровно. Откуда взялась эта ровность — не знаю. Видимо, тело мудрее меня и понимает, что в такие моменты дрожать в голосе — это перебор.

Дверь открылась. Он вошёл.

Без сюртука — видимо, оставил его где-то у себя, — в одной рубашке и жилете, в брюках, без шейного платка. Шейный платок я заметила сразу, потому что я уже привыкла его всегда видеть на Эдвине, и теперь его отсутствие на привычном месте было как маленькое домашнее чудо. Шея у него, оказывается, тоже была. Кожа на ней — тёплого, чуть смуглого оттенка. Я заставила себя посмотреть выше.

Выше тоже было хорошо.

Он закрыл дверь за собой и постоял у двери секунду — то ли собираясь с мыслями, то ли давая мне возможность собраться со своими.

— Лиззи.

— Да.

И больше мы оба какое-то время ничего не говорили, потому что, видимо, оба не знали, с чего полагается начинать в такой ситуации воспитанному шотландцу и не очень воспитанной саратовчанке.

Я встала. Сама не знаю почему. Просто встала. И босиком, в своей идеально-белой сорочке, пошла к нему. Я остановилась перед ним, так близко, что почувствовала тепло, идущее от него.

— Я помогу вам, — сказала я.

И сама удивилась, до чего у меня получилось ровно. Спокойно. Почти по-хозяйски.

— Раздеться.

Он чуть приподнял бровь. Ту самую. Левую. И не