Бедная родственница - Лина Хост

Перо всё так же скрипело. Он писал. Не поднимал глаз, не поворачивал головы, не подавал ни единого знака, что слышит меня, что я существую.

Я стояла, и тишина давила всё сильнее. И мне было двадцать лет снаружи и тридцать три внутри, и обе эти женщины — и молодая, и взрослая — чувствовали сейчас одно и то же: что они маленькие, глупые и лишние.

Он отложил перо, взял со стола другой лист, быстро пробежал его глазами, перевернул и принялся читать оборотную сторону.

Я шагнула к столу. Ещё шаг. Ещё. Обошла кресло и остановилась прямо перед ним, по другую сторону заваленного бумагами стола. Он продолжал читать, не поднимая головы. Лист белел в его длинных пальцах.

И я, не успев подумать, не дав себе ни секунды остановиться, протянула руку и дёрнула письмо к себе. Я рассчитывала, что он отпустит. Что пальцы у него разожмутся сами, рефлекторно. Что бумага выскользнет из его рук и окажется у меня. И тогда он наконец — наконец — поднимет голову и посмотрит на меня.

Но он не отпустил.

Его пальцы сжались. Мои тоже. Плотная старая бумага натянулась между нами и вдруг хрустнула и разошлась ровно посередине.

Я осталась стоять с половиной разорванного письма в руке.

Лорд Эдвин Уинтерботтом медленно положил свою половину на стол. Очень аккуратно разгладил край длинными пальцами, которые, я видела, едва заметно дрожали. Потом поднял на меня глаза.

И посмотрел, так, что слова уже были не нужны.

Меня вдруг пробрал холод, хотя в кабинете тлел камин. Я стояла перед ним, сжимая в побелевших пальцах половину важного документа, и понимала с оглушительной ясностью, что только что сделала нечто по-настоящему непоправимое.

Глава 4

Я положила свою половину письма на стол, аккуратно совместив рваный край с рваным краем, будто это могло что-то исправить, будто от того, что обрывки лежат рядом, бумага срастётся сама. Не срослось, разумеется.

— Будьте добры, — сказал лорд Эдвин, не повышая голоса, не отрывая глаз от разорванного письма, и именно это спокойствие, это невозможное, выдрессированное поколениями самообладание пугало сильнее любого крика, — будьте добры удалиться из моего кабинета.

Я присела в книксене, чувствуя, как горят щёки, как дрожат колени, как проклятые рыжие пряди снова лезут в глаза, развернулась и вышла, тихо притворив за собой тяжёлую дубовую дверь.

Всё. Хватит. Больше ни шагу в его сторону, ни слова, ни взгляда. Держаться на расстоянии. Быть тихой. Быть незаметной. Быть Лиззи — покладистой, молчаливой, удобной Лиззи, которой мне полагалось быть. Не приближаться к нему. Не заговаривать. Не лезть. Не дерзить.

Три месяца в чужом теле, в чужом веке — а моя собственная проклятая, саратовская, прямолинейная натура, так и лезла из Лиззи Макгрегор, как тесто из кадушки.

Больше — нет. От греха подальше.

С этой мыслью я добрела до комнаты, разделась, легла и уснула мгновенно, как убитая. То ли потому, что устала до полного изнеможения, то ли потому, что стыд, если его достаточно много, действует не хуже снотворного.

Утром матушке стало плохо: она проснулась бледная, с серым землистым лицом, тяжело дыша, жалуясь на сердце, на голову, на ноги.

Конопатая служанка, явившаяся с утренним чаем, охнула, всплеснула руками и побежала за нюхательными солями.

Я сидела рядом с матушкиной кроватью, держала её за мягкую руку, подносила к носу пузырёк с солями и испытывала — к стыду своему, к подлому, гадкому, непростительному стыду — облегчение. Потому что если матушка больна, значит, мы не спустимся к завтраку. Значит, не придётся сидеть за тем столом, напротив того человека и делать вид, будто ничего не случилось.

Облегчение, разумеется, продлилось недолго. К полудню матушка задремала, а я осталась сидеть в тишине, в большой светлой комнате с тремя огромными окна в сад, и тишина эта постепенно стала давить.

Не так чтобы слишком много развлечений было у женщин девятнадцатого века, особенно у таких, как Лиззи: незамужних, бедных, гостящих в чужом доме на птичьих правах. Замужняя дама могла хотя бы выехать с визитом, принять гостей, распорядиться по хозяйству, написать десяток писем и почувствовать себя при деле. А незамужней девушке двадцати лет полагалось сидеть, вышивать крестиком и ждать. Ждать, пока жизнь случится сама, потому что инициатива у девушки девятнадцатого века была средством крайним и не рекомендованным.

Попыталась вышивать — уколола палец трижды и бросила. Попыталась читать, но единственная книга в комнате оказалась сборником проповедей, от которого хотелось выть. Посидела ещё. Послушала, как матушка похрапывает. Посмотрела в окно. Посмотрела на потолок. Посмотрела в зеркало на своё веснушчатое рыжее скучающее лицо.

Наконец, не выдержав, я нашла повод сбежать: сказала проснувшейся матушке, что схожу на кухню попросить для неё бульон и вышла, испытывая облегчение от того, что дверь за спиной закрылась.

Когда я вернулась с подносом, на котором стояла чашка бульона и лежал ломоть свежего хлеба, матушкина кровать была пуста. Одеяло откинуто, подушка примята, корзинка с вязанием исчезла.

Неугомонная, подумала я, ставя поднос на столик. Час назад лежала при смерти, хваталась за сердце, а теперь, видимо, ожила, подхватила спицы и отправилась либо в сад, либо к дядюшке, либо, зная её, и туда и туда одновременно.

Я постояла у окна, глядя на залитый полуденным солнцем розовый сад, и подумала про розы. Их очень не хватало в нашей комнате. Я решила спуститься и срезать несколько роз. На туалетном столике нашёлся маленький костяной ножик для писем. Покрутив его в пальцах и решив, что сгодится, я спустилась в сад.

Я шла по гравийной дорожке, выбирая кусты и прикидывая, какие лучше — белые или алые, — и остановилась у высокой шпалеры с тёмными розами, почти чёрными по краям лепестков. Наклонилась, примерилась ножиком к стеблю — и тут услышала голоса.

Два голоса. Его и её. Они приближались по параллельной дорожке, за живой изгородью.

— …вчера вечером, — говорил лорд Эдвин. — Ваша дочь пришла ко мне в кабинет. Одна. В десятом часу вечера. Без сопровождения, без предупреждения, без какого-либо…

Я медленно, осторожно присела за кустом, убирая юбки и прижимая к себе дурацкий костяной ножик, потому что неловких ситуаций мне уже хватило на ближайшие лет десять.

— Я уверена, она не имела в виду ничего предосудительного, — промямлила матушка. — Она ведь больна, вы знаете, нервическое расстройство, рассеянность, она, верно, забыла