Дважды нелюбимая жена. Найду счастье в северном лесу - Тая Вальд

я решила изучить кладовую. Отодвинув тяжёлую занавеску, я обнаружила небольшое помещение, выдолбленное в скале, где царила приятная прохлада. На полках лежали коренья, связки сушёного мяса, странные на вид овощи, и мешок с какой-то крупой. Эх, сейчас бы картошечки с лучком… Я набрала всего понемногу и вернулась к очагу.

Вода уже начала закипать. Решив продемонстрировать свои кулинарные таланты, я принялась рубить коренья на грубом деревянном столе, используя здоровенный нож, который с трудом удерживала в руке. Всё бы ничего, но мои новые пальцы казались такими непослушными! Я привыкла к своим узким, жилистым пальцам пятидесятилетней женщины, а эти были короткими, с ямочками, и нож постоянно норовил выскользнуть. Я изо всех сил сосредоточилась, высунув кончик языка, как делала это в детстве, стараясь нарезать всё аккуратно.

— Ну, вот… почти получилось, — пробормотала я, сметая кусочки в миску.

И тут я решила добавить в котёл крупу. Я приподняла тяжёлый мешок, но он выскользнул из моих неуверенных рук и с глухим шлепком упал на пол, рассыпав добрую половину содержимого вокруг очага.

— Ой! Вот блин! — вырвалось у меня, и я тут же упала на колени, пытаясь собрать рассыпанную крупу обратно в мешок. Она смешалась с золой и пылью, и я понимала, что всё это теперь придётся как-то промывать. От досады у меня запершило в горле. Я чувствовала себя полной дурой.

Сверху раздался низкий, грудной звук. Я подняла голову. Аррен… смеялся. Не громко, не открыто. Его плечи слегка вздрагивали, а губы были плотно сжаты, но в его ледяных глазах плясали самые настоящие искорки смеха.

— Ты… очень громко и неуклюже готовишь, — произнёс он, и в его голосе снова прозвучала едва уловимая нота юмора.

Мне стало одновременно и обидно и смешно. Я сдалась и плюхнулась на пол рядом с рассыпанной крупой, сгорбившись.

— В моём мире всё было намного проще, — горячо заявила я. — И ножи были поменьше. И плиты… о, вы бы только видели наши плиты! Ты просто нажимаешь кнопку, и всё!

Он наклонился, подобрал мешок и с невероятной ловкостью и аккуратностью поставил его на место. Потом протянул руку, чтобы помочь мне подняться. Его ладонь была огромной, тёплой и шершавой. Моя рука в ней казалась детской.

— Я видел. Дворцовые кухни Имраэля, — сказал он просто. — Там двадцать поваров бегают, чтобы один пирог испечь. Это не лучше.

Его слова снова задели какую-то струну внутри. Он не просто констатировал факт, он как будто сравнивал две жизни, и его собственная, суровая и простая, в его глазах была лучше. Это было… неожиданно.

В итоге у нас всё же получилась некое подобие похлёбки. Густая, наваристая, она пахла дымом и дикими травами. Мы ели молча, сидя на низких деревянных табуретах у камина. Это была самая вкусная еда в моей жизни. Возможно, оттого, что я сама её приготовила в новом мире, а возможно, оттого, что я была жива, и находилась в тепле рядом с этим удивительным человеком.

С наступлением ночи холод, который днём отступал перед жаром очага, начал потихоньку заполнять жилище. Я забралась под шкуры, но дрожь всё равно не отпускала. Это был не пронизывающий холод смерти из леса, а просто физический дискомфорт. Я ворочалась, стараясь устроиться поудобнее, кутаясь в меха с головой, но тепло никак не хотело задерживаться внутри.

Внезапно я услышала шаги. Аррен подошёл к кровати и, не говоря ни слова, лег рядом со мной поверх одеял, развернувшись ко мне спиной. Он не прикасался ко мне, между нами оставался слой меха и ткани, но я тут же почувствовала исходящее от него тепло. Оно было не таким, как от огня — живым, пульсирующим, мощным. Я замерла, боясь пошевелиться. Его спина была широкая, как щит, и глядя на неё, я вдруг почувствовала себя в большей безопасности, чем когда-либо в своей жизни.

Но вместе с теплом и безопасностью пришла лавина других чувств. Осознание того, как давно… как безнадёжно давно никто не лежал рядом со мной просто так, чтобы согреть. А тут… этот молчаливый, дикий великан, который даже не смотрел на меня, просто отдавал своё тепло, как отдаёт его печка или само солнце. Это была простая, животная доброта, в которой не было ни расчёта, ни ожидания чего-то взамен.

Слёзы подступили к горлу неожиданно и горько. Они потекли по щекам, горячие и солёные, впитываясь в подушку из меха. Я попыталась сдержаться, затаить дыхание, но предательская судорога вырвала у меня тихий, сдавленный всхлип.

Аррен повернулся. В полумраке его светлые глаза светились голубым светом. Он смотрел на моё заплаканное лицо, и на его лице не было ни раздражения, ни недоумения. Он медленно, почти нерешительно, протянул руку и большим пальцем, шершавым от работы и холода, провёл по щеке, стирая слезу. Его прикосновение было на удивление нежным.

— Не плачь, — произнёс он тихо. — Ты в безопасности.

Я не могла говорить. Я могла лишь смотреть на него, чувствуя, как по моей коже бегут мурашки от его прикосновения, а внутри всё сжимается в тугой, болезненный и одновременно сладкий узел. Через несколько минут он снова повернулся ко мне спиной, заняв прежнее положение, а я закрыла глаза, прижалась лбом к его мощной спине, чувствуя сквозь ткань его тепло, и наконец, впервые за долгие-долгие годы, уснула с ощущением, что я не одна.

Глава 5

Проснулась я от странного ощущения — мне было тепло. И не просто тепло, а жарко. Голова лежала на чём-то твёрдом и упругом, а всё тело было прижато к источнику ровного, сильного тепла.

Я медленно открыла глаза и на секунду обомлела. Вся прошлая ночь вернулась ко мне неспешным потоком — его молчаливое появление, его спина, мои слёзы… А сейчас я лежала, прижавшись щекой к его груди, а его рука, тяжёлая и тёплая, лежала у меня на талии. Его дыхание было ровным и глубоким, мая ладонь сама собой прильнула к его жёсткой груди, под тонкой тканью рубахи чуствовались мощные мышцы.

И тут во мне вс ё перевернулось. Вчерашние дрожь и смущение улетучились, на смену им прошло что-то горячее и наглое. Я лежала в объятиях незнакомого мужчины. Крайне привлекательного мужчины, надо заметить. В теле молодой девушки.

Мой внутренний бухгалтер, привыкший всё взвешивать и просчитывать риски, на мгновение попытался возмутиться, но его голос потонул в мощном приливе чисто физиологического осознания. А что, собственно,