Принц ненависти - Джаггер Коул

Медленно я выдыхаю, отрывая взгляд от себя и шагая в обжигающе горячую воду душа.

Пусть и украдкой, но сегодня хороший день.

Сегодня у меня есть работа.

Я мрачно улыбаюсь, смывая с себя воду, когда выхожу и вытираюсь полотенцем, и злобная радость сверкает в моём почерневшем сердце.

Работа, которую я ждал слишком, слишком долго.

Я натягиваю джинсы, старую футболку, толстовку и тапочки. Это далеко от дизайнерских шёлковых пижам, смокингов и костюмов-троек, которые я когда-то носил. Мне теперь плевать на всё это.

Я залпом выпиваю ещё одну чашку чая с виски, прежде чем вылететь из своих покоев в западном крыле огромного поместья. С радостью я крадусь по коридору к главной лестнице.

Вентворт ждёт меня наверху.

— Доброе утро, хозяин Принц, — говорит мой дворецкий своим чопорным, напыщенным тоном. Хозяин. Он так и не отвык называть меня так с тех пор, как я был ребёнком, и я перестал его поправлять.

— Вентворт, — бормочу я в ответ. Я поворачиваюсь и смотрю вниз по коридору на другую лестницу, ведущую в северную башню поместья.

— Как наш гость?

За все годы, что я его знаю, работая сначала на моих родителей, а теперь на меня, обязанности Вентворта включали шофёра, управляющего персоналом — тогда, когда у меня был персонал — и дворецкого.

«Соучастие в похищении, незаконном лишении свободы и других тяжких преступлениях» немного выходит за рамки его должностных обязанностей. И всё же Вентворт был так же компетентен, как и всегда, помогая мне держать нашего потенциального вора под замком последние два дня.

Он прочищает горло.

— Мистер Лоран, кажется, прошлой ночью вёл себя тихо, сэр.

Хорошо.

Пол Лоран — человек, за которым я с радостью наблюдал бы, как он медленно растворяется в кислоте, если бы представилась возможность — провёл свои первые тридцать с лишним часов под моей крышей, истошно вопя о помощи.

Никто не пришёл. Никто не придёт.

Поместье находится в глуши, и у меня нет соседей на многие мили. Не говоря уже о том, что камера — это буквально тюремная камера, встроенная в верхнюю часть северной башни, пережиток тех времён, когда это здание было фортом XVIII века, прежде чем его превратили в роскошный особняк. И она практически звуконепроницаема.

Нет. Пол никуда не денется, и никто не придёт за ним.

Проникнуть в мой дом было до нелепости глупо с его стороны. Я ещё не допрашивал его, предпочтя сначала дать ему несколько дней протухнуть в моей башне. Но у меня уже есть догадка, почему такой, как Пол, был достаточно глуп, чтобы вломиться в мой дом.

Пол Лоран и я из одного мира. Мы оба родились богатыми и привилегированными, с серебряными ложками, засунутыми в задницы. Когда ты рождён в такой жизни, у тебя есть выбор — смотреть на мир одним из двух способов.

Ты можешь принять, что жизнь будет к тебе легка, что тебе никогда не придётся добиваться или работать ради чего-либо. Затем ты можешь сидеть на своей заднице и позволить миру баловать тебя до конца твоих дней.

Или ты можешь взять данную тебе огромную привилегию и использовать её, чтобы построить династию, которая просуществует тысячелетие.

Пол выбрал первый путь. Я выбрал второй.

Но, к несчастью для Пола, его трастовый фонд в конце концов иссяк. Именно поэтому он провёл большую часть своей взрослой жизни, перескакивая от покровителя к покровителю, от богатой женщины к богатой женщине, пробираясь через привилегированную жизнь, к которой он так привык.

Я негласно следил за ним годами. Должно быть, дела у него совсем плохи, если он рискнул вломиться в мой дом, зная, как сильно я хотел бы оторвать ему яйца и засунуть их ему в глотку, учитывая нашу историю.

И всё же, вопреки тому, что, уверен, написали бы таблоиды, если бы пронюхали об этом, моя ненависть к этому человеку не связана с тем, что моя первая жена бросила меня и нашего сына, чтобы сбежать с ним.

Я действительно так считаю.

То, что Пол убрал Ванессу и её токсичность из моей жизни двадцать пять лет назад, — за это я, при других обстоятельствах, заплатил бы ему.

Я в ярости не из-за женщины, которую он увёл.

Нет, я в ярости из-за того, что она забрала с собой.

— Что ж, — бормочу я, снова взглянув в сторону лестницы. — Полагаю, пришло время поговорить с нашим гостем.

— Если вам потребуется помощь, сэр, возможно, вы помните о моей подготовке?

Я приподнимаю бровь, тёмная улыбка трогает уголки моего рта. Мысль о том, что мой семидесятичетырёхлетний дворецкий вытащит какие-то методы допроса из шестидесятых, которые он выучил в Королевской морской пехоте, безусловно, заманчива.

Но когда дело касается Пола, я предпочитаю, чтобы боль исходила от моих собственных рук.

— Нет, — хмыкаю я. — Только я, и я не хочу, чтобы меня беспокоили.

Он коротко кивает.

— Как скажете, сэр.

Я медленно поднимаюсь по лестнице северной башни, позволяя ухмылке расползаться по лицу по мере приближения. Я позволяю старому кольцу на руке звякать о камень лестничного пролёта... громче и громче... пока не слышу приглушённый, далёкий крик из жалкого рта Пола.

Да, вдыхай это, маленький мерзавец, — думаю я про себя. — Это ужасное ощущение в твоём животе — страх. Ужас. Твоя собственная смертность.

Я достигаю верха лестницы и шагаю по коридору. Ярость и больная радость разливаются во мне, как сладкий яд, пока я наконец не останавливаюсь перед прутьями его камеры.

Пол выглядит растрёпанным, измождённым и кажется, что его рассудок держится на волоске. Он сглатывает и поднимает на меня взгляд.

— Принц, — выдавливает он, глаза широко раскрыты. — Принц, ещё есть время всё исправить, прошу! — быстро лепечет он. — Слушай, я знаю, ты нездоров. Я... я знаю, тебе многое пришлось пережить из-за Джейкоба...

— Не произноси его имя.

— Знаешь, когда мы с Ванессой были вместе, он был мне как сын...

Пол вскрикивает, когда мой кулак пролетает между прутьями решётки и разбивает его нос в кровавом месиве. Он задыхается, вскрикивая и падая назад.

— Блять! Оливер! Я не хотел ничего плохого! Я просто говорю, что понимаю твою боль, когда речь идёт о Джей...

— НЕ. СМЕЙ. ПРОИЗНОСИТЬ. ЕГО. ИМЯ.

Я чувствую, как ярость поднимается внутри меня, когда мой голос гремит. Когда моё зрение затягивается кроваво-красным туманом. Когда мои руки у моих боков превращаются в когти.

Моё проклятие.

Мой зверь.

Мой смертный приговор.

Последнее «Иди на хер», переданное мне от отца.

Оно проснулось.

И вдруг, словно свет выключили, я знаю только