Неверные. Долгий путь к любви - Татьяна Никольская

— Когда? — звучит мой голос, ровный и чужой.

Игорь перечисляет, не глядя на меня, как будто зачитывает пункты из отчёта:

— На первом курсе, после зимней сессии. Та блондинка с филфака. Они встречались в кафе. Я видел их там случайно.

— Перед летней сессией. Та, что жила этажом ниже в общаге. Просила помощи с матанализом. Он «помогал» неделю.

— В мае, когда ты готовилась к тому межвузовскому конкурсу и пропадала в архивах. Та практикантка из банка, куда его отец устроил. Она приносила ему кофе и смотрела, как на наследника империи. Месяц.

Он говорит не имена. Он говорит — места, времена, роли. Схема. Удобная, не требующая душевных затрат, не ставящая под сомнение его эго. В каждой истории — девушка, которая смотрела на него снизу вверх. Которая была простой переменной в его уравнении.

И странное спокойствие, холодное и безжизненное, опускается на меня. Это не новая боль. Это — сборка пазла, детали которого валялись у меня под ногами все эти годы. Его внезапная раздражительность, когда я получала оценку выше. Его шутки про «тихонь». Лёгкая отстранённость, которая сменялась периодами болезненно-навязчивой нежности, будто он пытался задобрить свою же совесть. Это не было любовью. Это была игра в одни ворота.

— Почему ты мне не сказал? — спрашиваю я, глядя ему прямо в глаза.

Он встречает мой взгляд. Его глаза тёмные, непроницаемые.

— Ты бы мне поверила? — он задаёт вопрос мягко, но безжалостно. — Скорее решила бы, что я, верный друг, завидую и клевещу. Я предпочёл ждать. Зная, что рано или поздно алмаз поймёт, что его держат в коробке из-под стекляруса.

В его словах нет злорадства. Есть усталая, почти клиническая уверенность учёного, чья гипотеза подтвердилась.

— Он не понимал разницы, — говорит Игорь тихо. Это звучит как окончательный диагноз. — Он держал в руках сокровище, единственное в своём роде, а мечтал о дешёвых безделушках, потому что их было не страшно разбить. Потому что их цена была ему понятна.

Он берёт свой ноутбук.

— Тебе сейчас нужен покой. И правильная информация. Чтобы принимать решения. — Он делает лёгкий кивок, разворачиваясь к выходу. Его роль информатора окончена. Он не ждёт благодарности или слёз. Он предоставил данные.

— Игорь.

Он оборачивается на пороге. Спина его прямая, почти напряжённая.

— Спасибо, — говорю я. Не за утешение. За чёткий, безэмоциональный отчёт. Как благодарят лаборанта за точный анализ.

Он чуть заметно кивает и выходит. Я остаюсь одна в пустой аудитории.

Луч солнца ползёт по поверхности моей парты, освещая крошечные царапины и чьи-то вырезанные инициалы. Внутри больше нет огня. Есть холодная, ясная, невероятно тяжёлая пустота.

Всё, что было — не любовь. Это была долгая, десятилетняя иллюзия, в которой мы играли разные роли. Я — верующая. Он — актёр, которому надоел его же спектакль.

За дверью послышались голоса, смех, шаги. Наша группа. Сейчас войдут. И он войдёт тоже. Мы будем сидеть в одной аудитории, слушать одну лекцию. Он будет в трёх рядах позади. И этот факт — что мне придётся видеть его каждый день — вдруг обрушивается на меня всей своей нелепой, жестокой реальностью.

Я открываю конспект. Читаю первую попавшуюся строчку: «Основная проблема экономики — рациональное распределение ограниченных ресурсов…»

Ограниченные ресурсы. Время. Нервы. Вера. Любовь.

Я безрассудно потратила их все на один, токсичный актив. И он оказался банкротом.

Я выпрямляю спину, беру ручку. Дрожь в руках окончательно утихла.

С сегодняшнего дня я больше не буду жить в мире иллюзий. Даже если мир правды — это холодная аудитория, где надо делить пространство с предателем.

И где тень у двери знает о тебе больше, чем ты сама.

Первый студент, зевая, заваливается в аудиторию. Пора начинать.

Глава 5. Бланк

Утро начинается с тошноты. Она подкатывает не сразу, не резко. Сначала это просто странный, металлический привкус во рту, когда я открываю глаза. Потом — лёгкое головокружение, когда сажусь на кровати. А потом, когда запах мятной зубной пасты из коридора долетает до меня, живот сжимается в тугой, болезненный ком.

Я успеваю добежать до раковины в общем санузле. Там, склонившись над белой эмалью, я понимаю, что это — не от нервов. Нервы — это дрожь, это ком в горле, это бессонница. А это — что-то другое. Физическое, навязчивое, неотвратимое. Мой организм напоминает мне о факте, который я пыталась запихнуть в самый дальний ящик сознания, вместе с тестом.

Возвращаюсь в комнату бледная, с мокрым от холодной воды лицом. Маша уже на ногах, натягивает джинсы. Она видит моё отражение в зеркале и замирает.

— Опять? — спрашивает она одним словом. Её голос тихий, осторожный.

Я киваю, не глядя на неё, падаю на кровать.

— Второе утро подряд, — констатирует она. Не вопрос, а приговор. — Люсь, ты не можешь это игнорировать. Надо к врачу. Сегодня.

— Знаю, — выдыхаю я. — Позже. Сейчас… сейчас не могу.

Меня действительно тошнит от одной мысли о белых халатах, о вопросах, о необходимости принимать решения. Но Маша права. Игнорирование — это не выход. Это просто отсрочка взрыва.

Маша садится на свою кровать напротив. Между нами — метр пустого пространства и гора невысказанного.

— Что Игорь вчера рассказывал? — спрашивает она, наконец. Мы ещё не говорили о нашей встрече в аудитории.

Я упрямо смотрю в потолок.

— И? — в её голосе звучит сталь.

— И всё. Рассказал. Про практикантку. Про ту, что с матаном. Про блондинку с филфака.

Я слышу, как Маша резко вдыхает.

— Тварь, — произносит она тихо, с холодной, почти профессиональной ненавистью. — Маленькая, ничтожная тварь. И ведь прикидывался таким… таким преданным псом. Я ему верила, чёрт побери! Я за тебя радовалась!

Её голос срывается. Я поворачиваю голову и вижу, что её глаза горят. Не от слёз. От чистой, незамутнённой ярости.

— Знаешь что? — она вскакивает и начинает шагать по комнате. — Я никогда. Слышишь? Ни-ког-да не выйду замуж. Нет, ты посмотри вокруг! Одни подлецы, бабники, эгоисты! Им лишь бы потешить своё самолюбие, доказать что-то своему папочке или своей жалкой дружбе! А мы? Мы для них что? Красивая витрина? Умная трофейная жена? Ты десять лет, Люся! Десять лет своей жизни! А он… он за три дня до свадьбы! — она задыхается от гнева.

Её слова бьют точно в цель, но странным образом не ранят сильнее. Они лишь подтверждают то, что я уже поняла. Я смотрю на её сведённые брови, на сжатые кулаки и понимаю, что её