Крестьянка. Из грязи в князи - Ian luv

Я нашла свободное место чуть поодаль, где кусты ивняка создавали подобие уединения. Скинула корзину, разминая затекшую спину. Вздохнула. Вид был красивым — этого не отнять. Широкая река, блестящая на солнце, зеленые луга на том берегу, высокое небо. Если бы я приехала сюда в отпуск, в эко-отель, я бы заплатила за такой вид тысячу долларов за ночь. Но я была не туристом. Я была прачкой.

— Ну, приступим к тимбилдингу с природой, — пробормотала я себе под нос, закатывая рукава.

Вода была ледяной. Едва я опустила в нее руки, как пальцы заломило. Я стиснула зубы. Мыла не было, вместо него — какой-то щелок в горшочке, который щипал кожу. Я терла грубую ткань, чувствуя, как с каждым движением мои маникюрные привычки умирают в муках. Настоящая Арина делала это годами. Я, Елена, продержалась десять минут и уже ненавидела весь мир.

«Это временно, — твердила я себе, намыливая отцову рубаху. — Это просто кризис-менеджмент. Ты выберешься. Ты найдешь способ. Ты всегда находишь».

Внезапно до меня донеслись голоса.

Они звучали совсем рядом, из-за густых зарослей ивняка, отделяющих мою заводь от небольшого песчаного пляжа, скрытого от посторонних глаз.

— Ох, Ваня, ну пусти, ну щекотно же! — женский смех, звонкий, кокетливый, вибрирующий от возбуждения.

Я замерла, держа в руках мокрую штанину. Ваня?

— Не пущу, — низкий, грудной мужской голос. — Ты ж сама пришла, голуба. Или не рада?

— Рада, Ванечка, рада... Только ведь боязно. А ну как кто увидит? А ну как Аринка узнает?

У меня внутри что-то щелкнуло. Словно переключатель. Усталость и холод отступили, сменившись ледяной сосредоточенностью хищника, почуявшего добычу. Или угрозу.

Я медленно выпрямилась, вытирая мокрые руки о передник. Бесшумно, как кошка (навыки хождения на шпильках по офисному ковролину, чтобы не выдать своего присутствия раньше времени, пригодились и здесь, на траве), я двинулась к кустам.

Сквозь переплетение веток открывался отличный обзор.

На примятой траве, в тени раскидистой ивы, сидела парочка.

Парень был действительно хорош собой, если оценивать его по стандартам обложек женских романов. Могучая шея, широкие плечи, распахнутая рубаха, открывающая загорелую грудь. Светлые кудри падали на лоб. Тот самый Иван, мой нареченный жених.

На коленях у него сидела девица. Пышная, румяная, в ярком сарафане, который был задран непозволительно высоко. Она обнимала его за шею, а он жадно целовал ее в шею, оглаживая широкой ладонью ее бедро.

Дочь мельника. Фроська. Та самая, которую «я» обошла в гонке за этот ценный приз.

Сцена была настолько банальной, что меня едва не стошнило. Классика жанра. Пока невеста стирает его подштанники в ледяной воде, герой-любовник развлекается с более доступной и богатой альтернативой.

В груди Арины, наверное, сейчас должно было разорваться сердце. Она должна была бы выронить белье, вскрикнуть, заплакать, убежать в лес, чтобы там, обняв березку, рыдать о своей горькой доле.

Но я была Еленой Власовой. Я видела предательства и похуже. Мой бывший муж пытался отжать у меня половину бизнеса, подделав подписи. Мой финансовый директор сливал информацию конкурентам. По сравнению с этим, деревенский адюльтер выглядел жалкой самодеятельностью.

Я не чувствовала боли. Я чувствовала брезгливость. И еще — холодное удовлетворение.

Это был мой шанс.

Брак с этим деревенским Казановой был бы якорем, который утянул бы меня на дно этого социального болота. Дети, кухня, побои (а глядя на его тяжелые кулаки, я не сомневалась, что это вопрос времени), вечная зависимость. Разрыв помолвки мог стать скандалом, но он давал мне свободу. Статус «брошенки» лучше статуса «жены раба».

Я поправила платок на голове, глубоко вздохнула и шагнула из-за кустов.

— Картина маслом, — произнесла я громко и отчетливо, добавив в голос столько сарказма, сколько могло вместить это пасторальное утро. — «Прелюбодеяние у воды». Неизвестный художник, девятнадцатый век.

Эффект был мгновенным.

Фроська взвизгнула и подскочила, судорожно одергивая подол. Иван дернулся, вскочил на ноги, чуть не запутавшись в траве. Его лицо, только что выражавшее блаженство, сменилось маской паники и глупости.

— Арина?! — выдохнул он, бегая глазами. — Ты... ты чего здесь? Ты ж стирать должна была...

— Так я и стираю, Ваня, — я медленно подошла ближе, скрестив руки на груди. — Грязь отмываю. Только вижу, тут грязи столько, что никакой реки не хватит.

Он покраснел до корней волос. Фроська, спрятавшись за его широкую спину, выглядывала оттуда с испугом, смешанным с вызовом.

— Ты, Аринка, не подумай чего, — начал Иван, делая шаг ко мне и протягивая руки. — Это мы так... шутковали просто. Фроська, она это... ногу подвернула, я глядел.

— Ногу подвернула? — я изогнула бровь. — Губами лечил? Инновационная медицина, надо же.

— Чего ты несешь-то? — он нахмурился, не понимая моих слов, но чувствуя издевку. Тон его изменился, стал напористым. Лучшая защита — нападение, да, Ваня? — Ты не дури, Арина. Свадьба через неделю. Нечего тут сцены устраивать. Ну, было и было. С кем не бывает? Ты баба, твое дело терпеть да молчать. Я ж тебя не гоню.

Ах, вот как. «Твое дело терпеть».

Внутри меня взорвалась сверхновая. Но внешне я осталась ледяной статуей. Я посмотрела на этого «красавца» так, как смотрела на нерадивых подрядчиков перед тем, как разорвать контракт и выставить им неустойку.

— Слушай меня внимательно, Иван, — тихо произнесла я, но в моем голосе звенела сталь. — Я не буду терпеть. И молчать не буду. Твое дело телячье — стойло да сено, а не рассуждать о том, что мне делать.

— Ты как с женихом разговариваешь?! — взревел он, оскорбленный в лучших чувствах. Его кулаки сжались. — Да я тебя сейчас...

— Ударишь? — я шагнула к нему, не отводя взгляда. — Давай. Только знай: если тронешь хоть пальцем, я тебе такую жизнь устрою, что ты завидовать будешь свиньям в хлеву. Я ославлю тебя на всю губернию. Я дойду до старосты, до священника, до самого барина. Я расскажу всем, какой ты «герой».

Он опешил. Он привык видеть Арину тихой, покорной, влюбленной. Перед ним стояла чужая женщина. Жесткая, прямая, с глазами, в которых не было ни капли страха, только презрение и сила. Это сбило его с толку больше, чем любые истерики.

Из-за кустов начали выглядывать другие женщины. Мой громкий голос привлек внимание прачек.

— Ваня, да что же это... — зашептала Фроська, дергая его за рукав. — Пойдем отсюда, люди смотрят!

— Люди? — я повернулась к зрителям. Там уже собралось человек пять. Отлично. Нужны свидетели. — Смотрите, бабоньки! Глядите на своего идола. Пока я ему рубахи стираю, он мельничиху щупает. Хорош