Невеста уральского ведьмака - Виктория Крафт

— Знал, что придёте. Садитесь.

Мать перекрестилась. Я сделала шаг. И упала бы, если бы она меня не держала. Она усадила меня на лавку. Сама осталась стоять. Я посмотрела на него. Он поднял голову. И я увидела глаза. Разные. Карий и зелёный. Он смотрел на меня. Долго. Внимательно. Как будто видел насквозь. Как будто читал. Как будто знал всё. Всё, что было. Всё, что будет. Всё, что я скрывала.

Но было в его взгляде что-то ещё. Что-то, чего я не ожидала. Он смотрел на меня — и на мгновение запнулся. Как будто увидел что-то, чего не видел раньше. Как будто что-то в нём дрогнуло. Он отвёл глаза. Быстро. Но я успела заметить. И удивилась. Потому что не понимала: что он мог увидеть? Больную девушку? Умирающую? Чужую? Что в ней такого?

— Как звать? — спросил он. Голос был низкий, спокойный. Но что-то в нём было. Какая-то хрипотца. Как будто он волновался. Или как будто он старался не волноваться.

— Аглая, — ответила мать. — Дочка. Горит. Три недели. Не ест. Не пьёт. Жар.

Он кивнул. Встал. Подошёл. Взял меня за подбородок. Повернул лицо к свету. Заглянул в горло. Долго смотрел. Потом в глаза. Я почувствовала: что-то тёплое. Как будто кто-то провёл рукой по душе. Не больно. Но странно. Как будто он что-то искал. И нашёл. Белая прядка упала ему на лоб. Он откинул её. Небрежно. Как будто привык. Но рука дрогнула. Чуть-чуть. Я заметила.

— Жаба, — сказал он. — Горловая. Запущенная. Осложнения на сердце. И на суставы. Лечить буду. Долго. Месяц. Потом заберёте. Но есть условие.

Мать вздрогнула. Впервые услышала название. Жаба. Горловая. Она не знала. Не понимала. Но слово было страшное. Как приговор. Как клеймо. Она перекрестилась. Потом подалась вперёд.

— Какое условие? — спросила она.

— Останется у меня, — он кивнул на меня. — Одна. Без вас. Не надо мне тут мешаться. Иначе не вылечу. Тут воздух другой. Травы другие. И покой. А вы будете советы давать, да и изба не велика. Только хуже сделаете.

Мать смотрела на него. Долго. Потом перекрестилась. Потом заплакала. Потом вытерла слёзы. Посмотрела на меня. В глазах — боль. Страх. И что-то ещё. Что-то, чего я не видела раньше. Решимость.

— Аглаюшка, — прошептала она. — Ты как? Сама-то как? Согласна?

Я посмотрела на неё. Потом на него. Потом снова на неё. И кивнула. Потому что знала: это — шанс. Единственный. Если я уеду сейчас — умру. По-настоящему. И тогда — конец. Тогда — ничего. Тогда — ни семьи, ни будущего, ни жизни.

— Согласна, маменька, — прошептала я. — Оставь меня. Я выживу. Я сильная.

Мать заплакала. Крепко. Навзрыд. Потом обняла меня. Прижала к себе. Долго не отпускала. Потом отстранилась. Посмотрела на ведьмака.

— Слово дай, — сказала она. — Что не обидишь. Что вылечишь. Что вернёшь.

— Слово даю, — сказал он. — Верну. Когда вылечу. Или когда сама захочет уйти.

Мать кивнула. Ещё раз обняла меня. Потом встала. Пошла к двери. На пороге обернулась.

— Как звать-то тебя? — спросила она. — Ведьмак.

— Арсений, — ответил он.

Мать кивнула. Вышла. Дверь закрылась. Я осталась одна. С ним. В чужом доме. В чужой жизни.

Арсений подошёл. Сел рядом. На лавку. Ближе, чем нужно. Так, что я почувствовала его запах. Дым. Травы. Что-то ещё. Что-то мужское. Что-то тёплое. Он посмотрел на меня. Карий глаз — тёплый. Зелёный — холодный. И оба — на меня. Белая прядка снова упала на лоб. Он не убрал. Смотрел. Долго.

— Ну, — сказал он. — Рассказывай. Кто ты такая. На самом деле.

Я вздрогнула. Внутри всё сжалось. Он знал. Он видел. Он понял. Но как? Как он мог понять? Я же молчала. Я же не говорила. Я же...

— Не бойся, — сказал он. — Я не выдам. Я ведьмак. Я много чего вижу. И много чего знаю. Ты — не Аглая. Ты — двоедушница. Я это вижу. По глазам. По голосу. По тому, как ты смотришь. Аглая была бы испугана. А ты — нет. Ты — спокойная. Как будто ты уже всё видела. Как будто ты уже всё знаешь. Так кто ты?

Я молчала. Долго. Смотрела на него. На его разные глаза. На белую прядку. На смуглое лицо. И думала: «Врать? Или правду? Если правду — он подумает, что я сумасшедшая. Если врать — он всё равно узнает. Рано или поздно. Он ведьмак.

И тут я увидела. Что-то. В его глазах. Что-то знакомое. Что-то, что я видела раньше. Давно. В другой жизни. В другой квартире. На подоконнике. Карий глаз. Тёплый. Золотой. Зелёный. Холодный. Малахитовый. Разные глаза. Как у кота. Как у моего кота. Арсюши. Того, что остался в Екатеринбурге. Того, что сидел на подоконнике. Того, что смотрел, как гаснет каменный цветок.

Я смотрела на него. И видела. Не ведьмака. Не мужчину. Не чужого. Я видела — кота. Моего кота. Только в человеческом теле. Те же глаза. Тот же взгляд. Та же манера — смотреть, не мигая. Ждать. Терпеливо.

— Арсюша? — прошептала я. Не веря. Не понимая. Но чувствуя: это он. Это мой кот. Мой.

Он вздрогнул. Посмотрел на меня. Долго. Внимательно. Потом улыбнулся. Криво. Но тепло.

— Узнала, — сказал он. Голос был низкий, мужской. Но интонация — его. — Я ждал. Долго ждал. Думал — не узнаешь. Думал — не придёшь. А ты пришла. Наконец-то.

Я смотрела на него. И слёзы текли по лицу. Сами. Я не могла их остановить. Я — Таисья Петровна Кокорина. Я не плакала. Давно. Но сейчас — слёзы потекли сами. Потому что нашла. В чужом мире. В чужом времени. В чужом теле. Нашла — его. Своего кота. Свою единственную родную душу.

— Как? — прошептала я. — Как ты здесь?

— Я не знаю, как это случилось, — ответил он. — Я сидел на подоконнике. Смотрел, как ты уходишь. Как цветок гаснет. А потом — темнота. И я здесь. В этом теле. В этом мире. Я не помню, как это произошло. Просто — очнулся. И понял: я — не кот. Я — человек. Молодой. Шестнадцать лет. Ведьмак. Только начинающий. Дед мой — старый ведьмак — учил меня. Травам. Заговорам. Камню. Всему. А потом дед умер. И я остался один. С памятью кота. С памятью о тебе. С памятью о том мире. Я помнил всё. Квартиру. Подоконник. Твои руки. Твой голос. Как ты читала мне вслух. Как ты гладила