Дьявольская лилия - Саша Леоне

Идиоты.

Им следовало развернуть её ещё у входа. Не позволить ступить на мою территорию.

Никудышные охранники.

Данте останавливается перед ней и что-то говорит. Судя по тому, как постепенно светлеет её лицо, он всё-таки выполняет мой приказ. Девушка улыбается, оживлённо жестикулируя в ответ, и мою грудь наполняет странное, совершенно необъяснимое удовлетворение.

Очаровательная.

Через минуту Данте возвращается слегка ошеломлённым. Уголки моих губ невольно приподнимаются. Обычно он невозмутим. Ничто не способно выбить его из равновесия.

До сегодняшнего дня.

— Ей исполняется двадцать один, — сообщает он. — Гуляла по городу, увидела ресторан и решила зайти перекусить.

Двадцать один.

Почти ребёнок.

Но не ребёнок. Совершеннолетняя, и именно это имеет значение, как непременно заметил бы Ромеро.

Один из моих людей издаёт странный звук, словно подавился воздухом.

— Перекусить?

Остальные напряжённо переглядываются, и на то есть чертовски веская причина. «Mughetto» никогда не был настоящим рестораном. Это всего лишь прикрытие для нашего бизнеса — такое же, как офис на Мэйн-стрит. В городе все знают: от обоих мест лучше держаться подальше.

Все, кроме рыжеволосого ангела, который, ничего не подозревая, вошёл прямиком в логово дьявола.

Любой человек, наделённый хотя бы зачатками инстинкта самосохранения, почувствовал бы опасность сразу же. Увидел бы её в холодных взглядах моих людей, в слишком заметных очертаниях оружия под дорогими костюмами.

Но только не она.

Она озирается так, будто случайно оказалась в грёбаном Диснейленде.

Девушка заправляет за ухо выбившийся локон. Её лицо сияет неподдельным восторгом, и в этот момент я принимаю решение, которое удивляет даже меня.

— Кто-нибудь из вас умеет готовить?

Я по-прежнему смотрю на неё, заворожённый тем, как она нетерпеливо отбрасывает с лица очередную рыжую прядь. Ответа не следует, и лишь тогда я перевожу взгляд на своих людей.

— Ну?

Тишина затягивается, пока Сантино нерешительно не поднимает руку.

Я щёлкаю пальцами в его сторону.

— Отлично. Подойди к ней, перечисли всё, что умеешь готовить, и пусть выберет.

— Н-но… у нас нет продуктов.

— Значит, достанем. Всё, что она захочет.

Сантино поднимается и неуверенно направляется к её столику. И всё повторяется.

Моя маленькая рыжеволосая незнакомка поднимает на него глаза и улыбается. Кажется, будто чёртово солнце решило взойти посреди ночи только ради неё.

У меня перехватывает дыхание, а брюки становятся теснее.

Чёрт.

Через несколько минут Сантино возвращается с тем же ошеломлённым выражением, которое недавно появилось у Данте.

— Она хочет куриный суп, спагетти и кальмаров.

Я с новым интересом оглядываю бывшего бойца смешанных единоборств — огромного, покрытого татуировками мужчину.

— Ты умеешь готовить всё это?

Кончики его ушей краснеют.

— Умею. Пришлось научиться, пока выступал. Нужно было следить за питанием, — бормочет он так, словно заранее оправдывается за этот неожиданный талант.

Я даже не думаю смеяться.

— Хорошо. Дай Пьеро список. Пусть привезёт всё необходимое.

Когда они уходят, я обращаюсь к остальным: — А вы подойдите к ней и спойте поздравительную песню.

Они бледнеют так, будто я приказал им без оружия проникнуть на вражескую территорию.

— При всём уважении, Максимо, у меня голос как у умирающей кошки, — возражает Данте.

Остальные вполголоса выражают полное согласие.

Я медленно обвожу их взглядом, позволяя опасности проступить в голосе.

— Вы оспариваете прямой приказ?

Этого достаточно.

Мои люди мгновенно поднимаются и направляются к её столику. Охранники снова напрягаются, зато моя девочка даже не вздрагивает. Она встречает их ещё одной ослепительной улыбкой.

А затем её взгляд скользит через весь зал и находит мой.

Даже на расстоянии я вижу, как сияют её глаза — яркие, красивые, полные любопытства. Мне до безумия хочется подойти ближе, чтобы рассмотреть каждый оттенок, каждую золотую искру.

Я едва заметно киваю.

Она отвечает тем же, и её улыбка становится ещё шире.

Эта улыбка ударяет прямо в грудь.

Кто она, чёрт возьми? И почему я реагирую на неё так, словно ждал всю жизнь?

Потом я замечаю, как расширяются её зрачки и сбивается дыхание.

Значит, влечение взаимно.

Хорошо.

Ресницы девушки застенчиво опускаются, щёки покрывает румянец. Она отводит взгляд, когда мои люди неловко выстраиваются перед ней, готовясь опозориться. И, будем честны, именно это сейчас и произойдёт.

Но мне нравится каждая секунда представления.

Потому что смотрю я вовсе не на них.

В предвкушении она проводит языком по полным губам, и мой член каменеет так, что едва не разрывает ширинку. В голове поднимаются тёмные, порочные желания, и мне приходится приложить усилие, чтобы не встать.

Я хочу играть с ней. Баловать. Дарить наслаждение. Хочу сделать её мягкую задницу красной — под цвет этих безумных волос. Хочу наблюдать, как эмоции одна за другой проносятся по её выразительному лицу, пока она наконец понимает, кому принадлежит.

Мои люди открывают рты.

Боже.

То, что раздаётся следом, невозможно назвать пением. Скорее, это хор хриплых, безнадёжно фальшивых голосов, которые тщетно пытаются нащупать одну мелодию.

А потом она смеётся — и всё становится не зря.

Девушка запрокидывает голову. Глубокий, грудной смех сотрясает всё её тело. Рыжие волосы рассыпаются по спине, открывая нежный бледный изгиб шеи.

Её радость так заразительна, так необузданна, что я сам начинаю улыбаться.

Мне хочется ещё.

Ещё её смеха. Ещё этой улыбки. Ещё того света, которым она заполняет комнату, даже не пытаясь.

Она опьяняет сильнее виски.

Я достаю телефон и пишу Ферджо.

Пора кое-что устроить.

Когда Данте и остальные заканчивают своё бездарное выступление и возвращаются к столу, на их лицах сияет отвратительно самодовольное выражение. Всего минуту назад они сопротивлялись, а теперь выглядят так, будто совершили нечто героическое.

Какое бы заклятие ни наложила эта девушка, оно действует на каждого, кто оказывается рядом с ней.

Я тоже хочу испытать его на себе.

Но заставляю себя ждать.

Говорят, всё хорошее достаётся терпеливым.

Моё внимание снова возвращается к ней. Она откинулась на спинку стула и тихо выдохнула. Пальцы рассеянно теребят салфетку, взгляд на мгновение становится далёким, будто мысли уносят её куда-то за пределы этого зала.

Потом она едва заметно качает головой, достаёт из сумочки телефон и — что кажется почти невозможным — улыбается ещё шире, быстро проводя пальцами по экрану.

Лучше бы она не писала какому-нибудь мужчине.

Мои кулаки сжимаются прежде, чем я успеваю осознать эту собственническую вспышку.

Какого чёрта?

Я даже не знаю её имени. Не знаю о ней ровным счётом ничего. Почему меня должно волновать, есть ли у неё кто-то?

Потому что она моя.

Безумная мысль возникает внезапно, но