В пятьдесят первая любовь вернулась врагом - Андрей Левинский

Дети бывали у меня два раза в неделю. В остальные дни я тоже ночевала рядом с пустой детской, лишь бы не возвращаться в нашу спальню.

— Спи в нашей старой комнате, — сказал Кирилл.

— Разберусь.

Я вышла.

На кухне Лариса вытирала уже сухую тарелку.

— Ты всё слышала?

— Нет. Только про продажу, пятнадцать человек, архив, Воронова и то, что у тебя нет места для сна в доме на восемь номеров.

— То есть ничего существенного.

— Именно.

Она повесила полотенце и взяла сумку.

— Поедешь ко мне?

— Нет.

— Останусь?

— Нет.

— Тогда я хотя бы заберу утку. Ты её всё равно не съешь.

— Половину уже забрал твой брат.

— Тогда остатки мои.

Она завернула блюдо и поцеловала меня в висок.

— Позвони, если станет страшно.

— Мне не страшно.

— Всё равно позвони. Я поздно лягу.

После её ухода я заперла входную дверь. Потом прошла по дому и проверила остальные: на веранду, в сад, к хозяйственному двору. Везде повернула ключ два раза.

На кухне под полотенцем осталась Дашина коробка. Внутри лежал дорогой крем с крупной надписью «50+» и сложенная вдвое записка: «Чтобы ты хоть иногда вспоминала о себе. Люблю».

Я ещё раз прочитала записку. Баночку отнесла в ванную, записку убрала в карман.

В кабинете Виктора пахло пылью и его одеколоном. Наверное, пахла старая куртка за дверью. Я не стала её трогать.

Домашний архив занимал два нижних ящика шкафа. Верхний открылся легко. Во втором ключ повернулся, но ящик не выдвинулся.

Я потянула сильнее.

Что-то застряло за ящиком.

На столе лежал мой телефон. Я открыла поиск, набрала «адвокат имущественный спор» и пролистала первые рекламные объявления.

Потом достала из кармана визитку Алексея.

На лицевой стороне были его имя, номер и должность.

На обороте — написанная от руки фамилия:

«Елена Ракитина. Не связана со мной. Выбирай сама».

Ниже номер телефона.

Я перечитала последнюю фразу.

Потом набрала фамилию Ракитиной в поиске, проверила сайт адвокатской палаты и только после этого сохранила номер.

Не позвонила.

Сначала я вытащила ящик целиком.

За ним лежала узкая красная тетрадь.

На обложке рукой Виктора было написано одно слово:

«Веранда».

Глава 4. Комната, оплаченная чужой старостью

Я листала красную тетрадь, надеясь найти хоть какое-то объяснение. Но Виктор и при жизни не любил писать подробно.

На первой странице стояли даты и короткие обозначения:

«С-1 — окна — 740».

«С-3 — дет. — 1860».

«Ю-2 — вода — 315».

«Пятн. закрыть до 01.09».

Ни валюты, ни фамилий. Некоторые суммы были подчёркнуты, возле других стояли галочки. На полях Виктор рисовал квадраты — так он делал всегда, когда разговаривал по телефону. Я помнила эти квадраты на списках продуктов, квитанциях и открытке, которую он однажды подписывал мне на годовщину.

Я перелистнула страницу.

«Н.А. — 2,1».

«З.Г. — 1,4».

«Л.П. — 980».

Я достала бумаги из суда и стала сравнивать фамилии истцов с инициалами. Надежда Андреевна Воронова — два миллиона сто тысяч. Зоя Григорьевна Миронова — миллион четыреста. Лидия Петровна Малахова — девятьсот восемьдесят.

Все трое были в списке.

На фамилии Вороновой я задержалась. Алексееву мать я когда-то видела всего пару раз, издали; имени не помнила. Вороновых в городе хватало. Я перевернула лист, рассердившись на себя: мало мне было самого Алексея, теперь ещё в каждой строчке его искать.

Возле инициалов Мироновой и Малаховой в тетради стояло «част.» и одна и та же дата — три месяца назад. После смерти Виктора.

Семнадцать минус две.

Пятнадцать.

Я тут же одёрнула себя. Частичная выплата не вычёркивала человека из иска. Дашина оговорка ничего не доказывала. Но именно так Даша и могла получить свои пятнадцать.

Я сфотографировала страницы и убрала тетрадь в сумку, которую носила с собой.

В половине второго ночи открыла сайт Елены Ракитиной и оставила заявку. Потом ещё десять минут проверяла, отправилась ли она. Потом открыла мессенджер, нашла чат с Дашей и набрала: «Ты не спишь?»

Долго смотрела на эти три слова. Потом стёрла, так и не отправив.

Наверху скрипнула половица. Я замерла, прислушиваясь. Кто-то прошёл по коридору, тихо закрыл дверь ванной. Вода не включилась. Через минуту шаги вернулись.

Я погасила лампу в кабинете.

Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь увидел свет и спустился. На сегодня хватит разговоров.

В супружескую спальню я вошла в темноте. Свет с набережной падал на кровать узким прямоугольником. На стороне Виктора лежала декоративная подушка, которую он всегда сбрасывал на пол. Я взяла её и тоже сбросила.

Подушка упала слишком тихо.

Я легла на свою половину и закрыла глаза. За стеной потрескивало дерево. Раньше этот звук убаюкивал, а теперь я лежала без сна и вспоминала строчки из тетради.

В семь утра телефон сообщил, что Елена Ракитина может поговорить в восемь двадцать. В восемь я уже сварила кашу, собрала детские вещи из северного крыла, переселила постояльцев в южное и три раза запретила Кириллу объяснять мне, что оценщик не имеет права вскрывать стены.

— Я не собираюсь позволять ему вскрывать стены.

— Тогда зачем ты переселила людей?

— Потому что не знаю, что он имеет право делать.

— Я могу узнать.

— Узнай. Но людей я уже переселила, обратно дёргать не буду.

Кирилл бросил на стол связку ключей.

— То есть решать всё равно будешь сама? А зачем тогда мне узнавать?

— Начни с сорока двух тысяч.

— Господи, мам. Сейчас серьёзно?

— А когда? Ты обещал вернуть.

Он ушёл, не позавтракав. Через окно я видела, как Кирилл садится в машину. Не в свою старую серебристую «Ладу», а в чёрный автомобиль с затонированными стёклами.

Я не знала эту машину.

Даша спустилась с Семёном на руках. Он ещё спал, уткнувшись ей в плечо. Полина шла следом и волочила по ступенькам сумку с игрушками.

— Я сама понесу, — сказала я.

— Не надо, — ответила Полина.

Она обошла меня, старательно не встречаясь глазами.

Даша поставила Семёна на диван, накрыла пледом и пошла на кухню. Я последовала за ней.

— Ты видела красную тетрадь отца?

Она открыла холодильник.

— Какую тетрадь?

— С надписью «Веранда».

— Нет.

— Там инициалы вкладчиков.

— Мам, я правда не знаю.

Она достала бутылку воды и отпила прямо из горлышка. Даша всегда ругала детей за это. Несколько капель попали на платье.

— Почему ты сказала «пятнадцать»?

— Потому что ошиблась.

— Возле двух фамилий стоит отметка о частичной выплате после смерти отца.

Она опустила бутылку.

Теперь она смотрела прямо на меня.

— И что?

— Не знаю. Поэтому спрашиваю.

— Ты решила, что я веду тайный учёт папиных