Баллада о призраках и надежде - К. М. Моронова

Я тихо вздыхаю.

Мой взгляд переходит на ряд книг, обозначенных разными религиями. Там есть обрамленное изображение женщины в окружении демонов; огонь поглощает ее, и в ее выражении ощутима боль. Усталость затягивает мои легкие, когда я смотрю на пытки, изображенные с такой беспощадностью. Это то, чего я боюсь? Туда идут плохие люди. Поэтому я все еще здесь?

Мы остаемся в библиотеке до конца дня, наблюдая за людьми, которые приходят и уходят, не подозревая, что за ними наблюдают призраки. Я ищу мистера Бриггса в исторических книгах, но не могу найти ни одного упоминания о нем. У меня щемит сердце, но, может быть, тот призрак, застрявший в соборе, уже забыл о нашем обещании. Она казалась довольно отстраненной. Эгоистично, я надеюсь, что это так. Как упоминал Лэнстон, мы не можем оставаться надолго, но это не останавливает чувство вины.

Оставшееся время я трачу на то, чтобы написать Лэнстону второе письмо моей истории, и складываю страницы в карман. Он использует не менее пяти страниц в своем блокноте, прежде чем находит меня и позволяет своим плечам опуститься от усталости.

— Готов? — спрашиваю я, немного откидывая голову, потому что усталость застилает глаза.

Он кивает и протягивает мне руку.

Мы находим пустую комнату в общежитии в университетском городке Тринити. Кровать не застелена, шкаф пуст. Лэнстон накидывает пальто на кровать и ложится, подняв голову, ожидая, что я пойду за ним.

Я задерживаюсь в дверях, потирая большим пальцем страницы, которые написала, чтобы он прочел их сегодня вечером. Мы не говорили о первом письме. И о его рисунке. Но я хочу посмотреть, как он читает его сегодня вечером. У меня тоже есть вопрос о его картине, о стоящей за ней боли. Истории, от которой перехватило дыхание. Лэнстон хмурит брови и садится. Обе подтяжки сняты с его плеч, и в этом беспорядке он выглядит беззаботным. Тусклый свет освещает его полные губы.

— Что произошло? — спрашивает он.

Письмо становится тяжелым в моей руке, когда я вытаскиваю его из кармана. Глаза Лэнстона опускаются на страницы, и на заспанном лице появляется улыбка.

— Я хочу посмотреть, как ты его читаешь.

Лэнстон ничего не отвечает. Вместо этого тянется через край кровати к своей сумке. Вырванная страница уже сложена, он быстро находит ее, одаряя меня невинной улыбкой.

— Кажется, у нас были одинаковые мысли.

Глава 28

Лэнстон

Офелия садится рядом со мной. Наши ноги касаются и обмениваются теплом.

— Ты первая, — нервно говорю я и протягиваю ей вырванную страницу.

Одна из вещей, которую я больше люблю в искусстве, — это то, что оно очень открыто для интерпретации. Мне не нужно объяснять всю стоящую за ним тьму. Люди чувствуют или видят то, что хотят — то, что им нужно видеть. Она осторожно забирает у меня свернутую страницу и всматривается в нее так, будто в ней хранятся тайны мироздания. Длинные ресницы прикрывают глаза.

Я терпеливо наблюдаю, как она разворачивает ее, жадно всматриваясь в угольные пятна и штриховку. Лицо невозмутимое и нечитаемое. Мои ноги становятся беспокойными, ожидая, что она что-то скажет, во что бы то ни стало.

Я изобразил эту картину с места гнева. Он годами сидел в моих легких, тяжелый и удушающий.

Мальчик сидит, свернувшись калачиком, обхватив руками колени. Его глаза — в центре внимания, в них — страх и непонимание того, почему его так жестоко избивают. Кожа вокруг скул в синяках, потемнела и сильно заштрихована. Высокая темная фигура нависает над мальчиком — похититель моей души.

Офелия смотрит гораздо дольше, чем я думал. Тянется к лицу мальчика и нежно проводит пальцем по бумаге, будто хочет его успокоить. Затем ее глаза поднимаются к моим, растерянным.

— Он всего лишь мальчик. — Утверждение, а не вопрос. Ее голос слабеет от боли.

Я киваю, кусая внутреннюю часть щеки, чтобы унять нежелательные слезы. Ее лицо угрюмое. Мрачные мысли проявляются у боли в ее взгляде и в том, как она сжимает пальцы. Офелия снова опускает взгляд и проводит пальцем по странице.

— Хотела бы я сказать ему, что, что бы он ни сделал, не заслуживает такого. Хотела бы, чтобы он это знал.

Что-то старое и обиженное в сердце дает трещину, когда я слышу, как она это говорит. Как мне хотелось, чтобы кто-то другой увидел меня, грустного мальчика, нелюбимого ребенка. Посмотрел и увидел страдание в моем взгляде. Сказал: «Я тебе помогу». Но этого не произо. Никто не хотел меня видеть, пока не появились Лиам и Уинн.

Сколько раз я звал мать: «Пожалуйста, помоги мне. Почему это допускаешь?» И просил отца: «Пожалуйста, остановись. Мне жаль, что я существую».

Это больно.

Это разъедает мой мозг изнутри, как болезнь.

Офелия тянется ко мне, хватает за плечи и прижимает к себе жадно, отчаянно. Ее объятия высвобождают слезы, которые я так долго прятал. Тепло рук проникает в мою измученную душу и обретает место, где мне все еще так холодно.

— Можешь рассказать мне больше о мальчике? Я хотела бы услышать его голос, даже если он уже взрослый человек. Иногда нам просто нужно отпустить сломанные части нас самих. Освободить их и позволить им быть свободными, — шепчет она у моего уха, мягкие губы касаются моей кожи.

Я медленно обнимаю ее, сжимая кулаками рубашку на спине и притягивая поближе. Мои слезы капают на ее плечо, и она позволяет им течь. Офелия напевает песню, которую я узнаю, когда она медленными, ласковыми движениями гладит меня по затылку. Это песня «Death Bed» группы Powfu. Позволяю своей голове припасть к ней, а она крепче сжимает меня другой рукой, прижимая нежный поцелуй к моей шее. Легче признаться в чем-то, когда ты не смотришь в глаза человеку, который тебе очень дорог. Я не хочу, чтобы она смотрела на меня по-другому, но я не хочу больше прятаться от своих демонов. Я делал это довольно долго.

— Обычно его раздражал мой юмор. — Я начинаю, Офелия умолкает; ее рука на мгновение мягко ложится на мою шею, прежде чем восстанавливает томные поглаживания. — Но потом, когда я стал старше, стало больше вещей, с которыми не мог ничего сделать. Дело было не в неприятностях, которые я вызывал, и даже не в плохих словах, которые говорил. Он ненавидел меня. Ненавидел мои особенности. Как я любил изучать литературу и искусство. Надежда, блестящая в моих глазах, когда я мечтал о жизни лучше, чем у нее. То, как легко я улыбался, не ощущая на себе бремя