Баллада о призраках и надежде - К. М. Моронова

уже давно высохла на моей одежде, но волосы Офелии все еще мокрые. Я удивляюсь, почему оно иногда так долго сохнет. Капля стекает по ее лицу и капает с носа. Хмурюсь и тянусь через стол за шарфом, взятым у девушки, сидящей позади нас.

Щеки Офелии покраснели, и она невинно улыбается мне, когда я вытираю ей лицо и волосы.

— Спасибо, — задумчиво бормочет она, прежде чем отхлебнуть чаю.

Я откидываюсь на спинку деревянного стула и рассматриваю ее. Пытаться понять эту женщину все равно, что пытаться решить самую сложную в мире математическую задачу. И я буду первым, кто признает, что никогда не был сильным в математике.

Она решает ее за меня.

— Как мы найдем Грегори Бриггса? Мы даже не определили промежуток времени для поиска. — Офелия умолкает и делает еще один длинный глоток.

Я смеюсь и откусываю круассан.

— Офелия, мы не сможем его найти. Бедный призрак должен обрести свое спокойствие другим способом.

Это вызывает у меня угрюмость.

— Мы найдем способ.

Я тяжело сглатываю, чувствуя, как тепло разливается по венам. Ненавижу конфронтацию, даже такую незначительную, как эта.

— Офелия, с чего бы нам начать? Ты сама говорила: нельзя долго оставаться на одном месте. Те, что шепчут могут снова нас догнать, а мы уже здесь целый день. — Я стараюсь говорить доброжелательно и с умом, но она выглядит озадаченной.

— Я увидела в ней так много от себя, Лэнстон. Я не хочу уходить, не дав ей ничего, даже маленькой информации, которая могла бы помочь ей пойти дальше.

Ее глаза тускнеют, и она уставляется в свою кружку. Она права, у нас есть время, по крайней мере, на быстрый поиск в интернете или на то, чтобы порыться в старых библиотеках.

— Как насчет того, чтобы посмотреть, когда мы будем в Тринити-колледже?

Глаза Офелии встречаются с моими, когда она поднимает голову. На ее губах расплывается милая улыбка, и я разрешаю своим глазам задержаться на ней. Я бы сделал что угодно, чтобы видеть ее улыбку вечно.

Глава 27

Офелия

Тринити-колледж. Это хороший кампус со многими, очень многими туристами. Я не знаю, как студентам удается что-то делать в этой шумихе. Территория наполнена интересными глазами. Сады зеленее, чем вы когда-либо видели, запах свежего дождя — я могла бы остаться здесь на несколько дней, просто наблюдая за цветами и студентами. Это идеальное место, чтобы раскрыть новую книгу и делать заметки.

Лэнстон вычеркивает Тринити-колледж из списка желаний и улыбается.

— Мы почти завершили половину списка. — Он смотрит на меня, в его глазах танцуют любопытство и привязанность. — Ты чувствуешь себя ближе к тому, чтобы перейти на другую сторону?

Я качаю головой.

— Нет. А ты?

Он прячет бумажку обратно в карман и выдыхает с глубоким вздохом.

— Нет, но у меня тоже нет представления о том, как это чувствуется.

Губы выгибаются в улыбке, но я не пропускаю, как напряженно сжимается его челюсть. Он боится, что мы все вычеркнем из списка и застрянем здесь.

Это обоснованный ужас. Я тоже чувствую это.

Но, по крайней мере, мы все равно будем вместе. Я думаю и смотрю на Лэнстона, изучающего архитектуру Тринити-колледжа. Его губы покраснели от холодного воздуха, глаза горят любопытством. По крайней мере, мы все еще будем вместе.

Улыбаюсь этой мысли, как бы быстро она не исчезла.

Мы решаемся зайти внутрь библиотеки, проскальзывая между туристами, которые с благоговением рассматривают поразительную комнату. Нет, это больше, чем комната; это большой зал больше любого, который я когда-либо видела. Книжные полки высоки, почти двадцать футов или около того. Полки занимают два этажа. Из-за сквозняка на потолках красиво изгибается дерево с насыщенным коричневым оттенком. Каждая секция имеет стремянку, которая выглядит слишком тонкой, чтобы ею пользоваться. В конце каждого ряда стоят скульптурные бюсты людей, давно умерших. Центр комнаты состоит из нескольких стеклянных витрин, расположенных в идеальной линии. В каждой из них хранятся артефакты и вещи, которые можно найти в музеях.

Лэнстон проводит пальцами по стеклянным витринам и поднимает глаза на книги, увлекаясь знаниями, которые сохраняет это место. Боль в моей груди усиливается, когда его глаза немного тускнеют.

— Знаешь, ты все еще можешь что-то сделать со своим опытом здесь, — тихо говорю я, глядя на свои переплетенные пальцы. Он смотрит в мою сторону, и я вижу в них проблеск надежды.

— Например?

— Все, что захочешь.

Я протягиваю руку к его рюкзаку и кладу ему в руки тетрадь. Одна из его подтяжек сползла на плечо, и сейчас он действительно похож на себя. Беспорядочный, неорганизованный человек, которым он и есть. Его светло-каштановые волосы взлохмачены, а карие глаза смотрят на меня с теплом.

— Позволишь мне нарисовать тебя еще раз?

Я поднимаю бровь и озорно улыбаюсь, складывая руки на пояснице, небрежно отходя от него.

— Ты никогда не спрашивал, Невер, — саркастически говорю я, и слышу, как он хихикает сам про себя. Мягкий звук его голоса разжигает уголь в моей груди.

Мысль о влюбленности в призраков кажется смешной. В моей короткой жизни уже был шанс на любовь, и он не кончился хорошо. Я поднимаюсь по винтовой лестнице в конце холла на второй этаж со старинными книгами. Здесь пахнет запыленными страницами и старой скрипучей древесиной. Тишина библиотеки, хотя в ней находится не менее сотни людей, оглушительна.

Мои глаза быстро находят Лэнстона. Он выбрал колонну, к которой можно прислониться, его глаза изучают полки и лестницы, а рука неистово рисует. Его брови сосредоточенно возводятся вместе.

Как столь чистый, прекрасный талант и страсть могли остаться незамеченными? Я с трепетом смотрю на его работу, восхищаясь каждой эмоцией, которую он вырывает из моей души. Я хочу делиться своими переживаниями, как и он. Но сначала я должна закончить рассказывать ему свою историю, иначе не уверена, что он поймет меня до конца.

Чем дольше я смотрю на него, тем грустнее мне становится.

Кто помешал его мечтам стать самим собой? Для кого он был недостаточно хорош? Обожания и вдохновения, питающие его прекрасный ум, должно быть достаточно. Хотелось бы, чтобы кто-нибудь сказал ему, что его искусство не должно прятаться в комнате в центре психической реабилитации. Оно должно было транслироваться и кричать с крыш.

Взгляните. Я существовал, и это то, что я чувствовал внутри. Это образы, которые я нарисовал для того, чтобы мир стал свидетелем, ощутил вместе со мной.

Я бы хотела быть этим человеком для него. Будь мы живы. Я бы показала всем здесь, на что он