Баллада о призраках и надежде - К. М. Моронова

— Покажи мне те невыразимые вещи, которые ты имел в виду.

Ее голос такой нежный, что наводит меня на мрачные, сладострастные мысли. Прижимаю свои бедра к её, она кричит, снова выгибая спину, когда я полностью заполняю ее.

— Ты уверена? — говорю я низким, опасным тоном.

Офелия кивает и двигает бедрами, будто больше не контролирует собственное тело. Я озорно улыбаюсь и отстраняюсь от нее, увлекая ее к краю кровати, где в зеркале, стоящего у стены, мы видим себя, голых и мокрых от пота.

— Ох. — Она выдыхает, и я наблюдаю, как она нервно глотает.

Протягиваю ей руку, чтобы она встала, она берет ее, плавно поднимаясь, пока я сажусь на край.

— Повернись лицом к зеркалу. Я хочу, чтобы ты смотрела, как я тебя трахаю.

Офелия подчиняется мне и садится лицом к зеркалу, прижимаясь спиной к моей груди, когда медленно опускается на мой член. Я направляю ее бедра, обхватив их руками, пока полностью не оказываюсь внутри неё. Стону, обхватываю ее тело руками, сжимаю одну из грудей, а другой рукой тянусь к клитору. Мои глаза поднимаются в зеркало, где я вижу, как мы соединяемся. Свежая волна удовольствия пронизывает меня, когда полузакрытые глаза Офелии следят за каждым моим движением. Она кусает губы и извивается в моих объятиях.

— Боже мой, — говорит она, словно в трансе, позволяя своей голове упасть мне на плечо, когда я начинаю вжиматься в нее бедрами.

Моя рука скользит по ее горлу к подбородку, снова фокусируя ее внимание на зеркале.

— Ты должна смотреть. Я хочу, чтобы ты увидела, как ты теряешь себя.

Слова приходят ко мне сами собой, я ужасаюсь и в то же время интересуюсь, откуда берутся эти непристойные мысли. Все, что я знаю, это то, что эта женщина доводит меня до безумия. Прижимаюсь губами к ее плечу и наблюдаю, как мои толчки приводят ее к гибели. Ее оргазм достигает своего пика, когда я в последний раз выгибаю бедра, наши тела дрожат вместе, мы достигаем кульминации. Она вздрагивает и млеет в моих объятиях, пока мой член пульсирует внутри нее с моим высвобождением.

Обессиленный, я снова падаю на простыни, крепко сжимая ее в своих объятиях и покрывая поцелуями ее щеку.

— Ты мне очень нравишься, Лэнстон, — шепчет она так, будто это запрещено говорить. Я улыбаюсь и откидываю ее волосы с лица.

— Ты мне тоже очень нравишься, Офелия. — Гораздо больше, чем просто нравишься, хочу сказать я, но не буду давить на нее.

В тусклом свете спальни на яхте она выглядит мрачной. Шторы задернуты, и кажется, что уже наступила ночь. Может быть, так оно и есть; я потерял счет времени. Она делает это со мной. Крадет такие меняющиеся вещи, как время.

Мы поворачиваемся на бок, лицом друг к другу, я любуюсь ее каро-зелеными в крапинку глазами. Она молча наблюдает за мной, а я за ней. Моя душа чувствует себя обнаженной под ее взором.

— О чем ты думаешь? — шепчу я. Слова зависают между нами и оседают на простынях. Она изучает меня еще несколько секунд, а потом медленно моргает.

Офелия садится и преклоняется надо мной. Ее теплая талия касается моей, когда она достает из тумбочки лист кремового цвета. Конверт плотно перевязан веревкой, к нему привязана одинокая засушенная красная роза, шипы которой торчат между нитями. У меня в груди становится тяжело, и я задумываюсь, прежде чем что-то сказать. Она приседает, обнаженная передо мной, как морская богиня. Ее длинные волосы прикрывают грудь, она смотрит на лист, болезненно насупившись.

— Я почитаю его на улице, — тихо говорю я. Офелия поднимает на меня глаза, более уставшая, чем я когда-либо видел. Темнота собирается под ее глазами, и я хотел бы унести у нее всех этих демонов. Возможно, однажды я смогу это сделать.

Она кивает с легкой улыбкой и протягивает письмо — доверяя мне ознакомиться с теми частями, которые она никому не показывает.

Я жду, пока она уснет. Уютно устроившись на кровати, уставшая от наших проделок.

Когда выхожу на солнечную террасу, начинается ливень. Тьма облаков омрачает небо, разъяряя море и поднимая большие волны. Если бы я уже не был призраком, испугался бы. Океан меня всегда пугал. Он поглотит кого-либо целиком, и его больше никогда не увидят и не найдут.

Сажусь на краешек шезлонга, который едва доходит до края навеса, защищающего от дождя. Вода стекает по моим голеням, холодные капли обжигают меня в этот момент, пока небо плачет.

Минуты проходят, а я склоняю голову, тупо глядя на засохшую розу. Офелия. Есть ли у меня силы прочесть что-то из твоего сердца? Я дал ей только смешную картинку, которую нарисовал, одну из болей, которые пережил в своей раненой душе. Но она написала вещи, откровенные, черно-белые. Истинны для нее. Могу я их прочесть? Можно ли мне это сделать?

Я выгибаю спину, упираюсь локтями в колени. Поднимаю голову и смотрю на шторм. Солнце иногда просматривает, разрывая темноту и проливая несколько золотых лучей на серое море.

Я могу читать письмо с любовью — с пониманием, которое, возможно, имею только для нее.

Развязываю веревку и кладу ее рядом с собой. Роза остается между моими пальцами, пока я осторожно разворачиваю письмо.

Лэнстон,

Ты вдохновил меня, поэтому я рассказываю тебе историю свою историю. В ней ты прочтешь много печальных вещей, но я надеюсь, что, возможно, ты найдешь ответы на вопросы, мерцающие в твоих глазах, когда ты смотришь на меня.

Я уже давно знала, что никому не нужна. Это был не один мимолетный взгляд, а многое. Должен ли пятилетний ребенок знать, что такое ремень? Я это знала хорошо. Ты быстро учишься прятаться, умолять, а больше всего отгораживаться от мира.

Было бы несправедливо сказать, что я хороший человек, потому что это не так не совсем. Я знаю, что я холодная и отстраненная. Это предохранитель, удерживающий мой разум в его хрупком состоянии.

Помнишь, я говорила, что меня убили?

Это не очень приятно — колючки острые, и они могут проколоть тебя насквозь.

Это начало конца — история о том, как я умерла.

Ты хочешь это услышать?

Я опускаю записку, скомканную в том месте, где зажал ее большим пальцем. Видя, что мои эмоции, берут вверх, я ослабляю хватку.

Кто и почему убил тебя, Офелия?

Дождь утихает, небо мерцает последними холодными каплями.