Волчья Ягодка - Алана Алдар

Замерзла она… как же.

Говорить ничего не стану. Хочется ей думать, что купился — пускай.

Не желает отвечать? Так это уже лучше любых слов даёт представление о реальном положении дел. Не стоило и рта открывать. Я и раньше — то не был мастак на красивые речи: никогда не видел в них проку. Ничего не говорит за человека лучше его поступков, а слова — только воздух трясти. Ну, сказал вот. И что?

Руки, неуклюже, как будто в первый раз, подхватившие подол мокрого купального платья, дрожат. Ткань нехотя скользит по белесой коже. То ли у них в городе модно упырями ходить и от солнца прятаться, то ли солнце не щедрое в этом году…

Листья на деревьях даже не колышутся. Стрибог гуляет Где-то в чужих краях, видать. Да только мурашки мелкой рябью топорщат ее тронутую отсветами солнечных лучей спину. Блики бегут по округлому бедру, ластятся по бугоркам позвонков, отчетливо видных вместе с ребрами, теперь, когда Марья подняла руки вверх, сдирая с себя одежду так резко и яростно, как будто и кожу бы с радостью сорвала, чтобы и взгляда моего на себе не увезти из Навьего.

Не переживай ты, Машенька: забудешь и все.

А я вот не забуду.

То ли помянутый не к месту, то ли на красоту полюбоваться, вспомнил о нас повелитель ветров. Дрогнули тонкие березовые прутья. Монистами затрепетали им в такт мелкие резные листы. И внутри тоже все вот так рябью и дрожью. До хрипоты и спазма легочного.

Волосы звонким шлепком опадают между лопаток, ползут змеями по острым плечам, смахивая на кожу крупные капли воды. Овальные бляшки кажутся осколками лунного камня — слезами Богини. Молочная кожа и солнечные блики играют переливами, подрагивая от движения плеч. Я бы слизал их, пил бы жадно, как век плутавший в пустыне пилигрим. Собирал бы бережно губами, вместе с дрожью ее тела. И пусть бы врала нам обоим, что и это тоже от холода.

И вроде бы, почему не получить то, что хочу… но не хочу вот так вот. Секс дело хорошее, но на одном лишь влечении семью не построишь. А просто так, ради пары раз мне не надо. Пробовали — добром не кончилось.

Сухая ткань с тяжелым шорохом укрывает лопатки, прячет от голодного моего взгляда бедро, лизнув икру, покачивается туда— сюда, целуя стройные ноги и затихает. К куче мокрого белья летят трусы. Не те, что я купил. От мыслей, что под платьем теперь голый совершенно зад, к лицу приливает жар. Стекает плавким металлом по жилам, сходится Где-то меж ребер и падает камнем вдоль живота. Саднит пульсацией в голове и давит виски.

— А я перед тобой двери дома ни разу не закрыл, — присев, принялся собирать по ее просьбе принесенное Всеволодом добро. Хлеб, фрукты, мясо холодное кусками. Неплохо подготовились. Наш предусмотрительный шаман, куда ни глянь, со всех сторон молодец.

Надо же… Сережей зовет, не по фамилии, как Юля в свое время. Слетая с ее губ, привычные звуки кажутся слаще. Колючее продолжение фразы тут же резко окатывает новой порцией отрезвления.

Трусы, значит? Не к кому ехать, а остаться не могу. Если б меня ничто не держало здесь, даже думать не стал бы. А тут — работа и дела.

— Я останусь на весь положенный срок. Буду жить у Полины, мне кажется так правильнее? Сколько ещё дней, кстати?

Так и подмывает спросить, что правильнее. Глаза мозолить? Нравится чужой душою в городки играть? Кидать подачками ласку, как мяч и ждать — устоит городок этот или рухнет к ногам? Хорошее развлечение, ничего не скажешь. Будто услышав мои мысли, добавляет нерешительно, что хотела бы получше узнать меня.

— Узнать говоришь? — поднимаю на нее взгляд. Вот так, сидя на корточках, глядя снизу вверх, еще сложней не думать, что можно просто дернуть юбку за край и кончатся все слова разумные, доводы эти смешные…

… — Нам с Ядой рассказали о пророчестве. То, что там сказано, правда? Если волк останется без пары, он действительно умрёт?

Поднимаюсь, закончив сборы. Смотрю на нее и не понимаю, к чему эти вопросы. Ну, не можешь остаться, так и нечего тебе знать тогда, Марья.

Комкает в пальцах край собранного пледа. Забираю его из напряженных рук — сам все отнесу к дому шамана, нечего ей там делать лишний раз.

— Оставайся, сколько пожелаешь.

До селения недалеко. Моим шагом — минут пятнадцать, если не по тропинке кругом, а напрямик. В этот раз не подаю ей руки и даже не пытаюсь подхватить под локоть. Марья держится поодаль, явно ждет ответа. Что ей сказать?

— А что будет, когда уедешь, то уже не твоя забота, Машенька, — будь рядом корова, от едкой моей усмешки у нее б молоко прям в вымени скисло. — Трусы с делами куда важнее.

До поселения идем молча. Каждый, видимо, о своем думает. Я о трусах, и о том, что Маша без них осталась. Не могу не думать. Запретить себе на одном этом ее привязать могу, а не думать — нет. Выше моих сил. И отчасти поэтому, дойдя до селения решаю не провожать ее к срубу своему. Пусть спокойно, без моего присутствия заберет трусы или что она там еще хотела забрать.

— Дорогу помнишь? Я сразу к Всеволоду пойду. Дома Олег остался, — теперь уж Сева и так все ей рассказал, опасаться, что братец лишнего сболтнет повода больше нет. А обидеть не посмеет. — Вернусь поздно.

Зачем ей это знать? Ясно же, что ждать не будет — к Польке убежит. Поди пойми ее. То узнать тебя хочу, то спрятаться от тебя…

— Придешь когда к Полине ляг поспать. Тебе надо после ягод — яд еще не весь сошел.

Не дожидаясь ответа, отворачиваюсь. К храму в другом направлении шагать. В том, что дойдет сама до сруба моего не сомневаюсь. День деньской, опасностей никаких. А провожать… так ведь выяснили мы уже, что не белый рыцарь.

Узнать меня хочешь, Машенька? Так тогда и узнавай настоящим, а не каким видеть хочешь, чтоб потом не сказала, что горько обманулась. Каким