Невеста по ошибке, или Попаданка для лорда-дракона - Лира Серебряная

— Ссылка.

— Покой.

Мервин фыркнул. Коротко, сухо.

— Леди Маша, я двадцать три года жил в замке, полном тайн, заговоров и проклятий. «Покой» для меня — пустое слово. Как «баланс» для человека, который ни разу не считал.

— Вы удивитесь, Мервин, но баланс — это именно покой. Когда дебет равен кредиту, когда каждая цифра на своём месте, когда ничего не пропало и ничего не приписано. Это самое спокойное чувство, которое я знаю. Попробуйте.

Он смотрел на меня. Долго. Без улыбки, без маски. Пытался понять, верит ли тому, что слышит, или это очередная манипуляция с другой стороны стола.

— Есть условие, — сказал он.

— Какое?

— Когда всё закончится. Совет, показания, приговор Дариену, — вычеркните меня. Из всех реестров. Из всех списков. Ни «бывший казначей», ни «свидетель», ни «агент». Пустая строка.

— Пустая строка, — повторила я.

— Человек, которого больше нет. Который не существовал. Двадцать три года Мервина-казначея — в архив, в подвал, в пыль. Я хочу начать с нуля. Без истории.

Я думала. Не о том, справедливо ли это, а о том, возможно ли. Списать двадцать три года, как списывают безнадёжный долг: акт, подпись, печать, и в реестре пустая строка, означающая, что операция завершена и претензий нет.

Бухгалтерски — возможно. Этически — сложнее. Но этику Мервин растерял давно, а мне нужны были его показания больше, чем его раскаяние.

— Договорились, — сказала я. — Пустая строка. Закрытый счёт.

Мервин кивнул. Медленно, один раз. Потом протянул руку к кружке, которую двадцать минут назад отодвинул. Взял. Понюхал. Поморщился.

И выпил. Одним глотком. Весь хвойный чай, холодный, горький, рикин.

Поставил кружку. Поднял глаза.

— Отвратительно, — сказал он. — Как и обещал.

— Зачем тогда пили?

— Потому что, леди Маша, вы сделали для меня то, чего не делал никто за двадцать три года. Вы дали мне плохой чай и честное предложение. Обычно бывает наоборот: чай хороший, предложение гнилое.

Он встал. Одёрнул камзол, простой, без вышивки. Подошёл к двери.

— Мервин.

Он обернулся.

— Если хотите, можете вести бухгалтерию поселения. В том доме, куда поедете. Только, ради всех здешних богов, ведите её честно.

Его рот дрогнул. Не улыбка, нет, та умерла где-то между моим перечислением его схем и кружкой хвойного чая. Скорее судорога, короткая, горькая, похожая на смех, который не решился стать смехом.

— Двадцать три года, — сказал он тихо. — Я ни разу не вёл честную бухгалтерию. Ни разу. Даже для себя. Даже в голове. — Пауза. — Будет интересно попробовать.

Он вышел.

Я осталась одна, в комнате, которая пахла хвойным чаем и концом чего-то долгого. Взяла его кружку, пустую, с осадком на дне. Понюхала. Улыбнулась.

«Мервин. Казначей. Статус: свидетель. Условие: аннулирование по завершении. Дело: закрывается.»

Потом дописала мысленно, для себя:

«Двадцать три года — долгий срок. Но иногда одна кружка плохого чая, выпитая по доброй воле, стоит больше двадцати трёх лет хорошего, выпитого по принуждению.»

* * *

На следующий день начались показания.

Мервин работал, как работал всегда: методично, аккуратно. Он сидел за столом в библиотеке, Ольвен записывал, я проверяла, и Мервин говорил. Двадцать три года данных, организованных так, что Ирина Павловна заплакала бы от зависти: хронология, перекрёстные ссылки, подтверждающие документы.

— Четырнадцатого числа месяца Серебряного Оленя, год Белого Ветра, — диктовал Мервин, — лорд Дариен передал через курьера Вальта инструкцию: увеличить статью «особые расходы Совета» на пятнадцать процентов. Цель — создать видимость финансового кризиса в Ашфросте перед заседанием Совета Пяти. Курьер получил подтверждение и три золотые монеты за доставку. Расписка хранилась в тайнике под третьей ступенью восточной лестницы.

— Хранилась? — спросила я.

— Хранится. Я ничего не уничтожил. Всё на месте.

Я посмотрела на него. Двадцать три года хранить расписки, квитанции, подтверждения, вещественные доказательства собственного предательства. Не из глупости, из расчёта: страховка. Компромат на Дариена, который можно выложить, если хозяин решит от него избавиться.

— Вы всегда знали, что этот день придёт, — сказала я.

Мервин не поднял головы от стола. Но пальцы, сцепленные на коленях, дрогнули.

— Я знал, что один из двух дней придёт, — сказал он. — Либо тот, когда Дариен решит, что я больше не нужен. Либо тот, когда кто-нибудь в Ашфросте окажется умнее меня. Двадцать три года я ставил на первый вариант. Вы, леди Маша, оказались вторым.

— Это комплимент?

— Это констатация. Комплименты — для людей, которых я уважаю. Вас я... — он замялся, подбирая слово, и это было так непохоже на обычного Мервина, у которого каждое слово лежало наготове, как нож в ножнах, что я насторожилась.

— Вас я боюсь, — закончил он. Просто. Без масла, без усмешки.

— Бухгалтеров все боятся, Мервин. Это профессиональное.

Он не ответил. Вернулся к показаниям. Ольвен скрипел пером. Я проверяла цифры, сверяла с моими записями, отмечала расхождения. Работа, обычная, методичная, привычная. Только масштаб другой: не квартальный отчёт ЛогиТранса, а двадцать три года финансового предательства в замке с драконом.

К вечеру у нас было сто четырнадцать страниц. Сто четырнадцать страниц показаний, которые на Совете Пяти лягут на стол, как кирпичи, и из этих кирпичей мы построим стену между Ашфростом и Дарьеном.

Мервин встал последним. Потянулся, как человек, который сидел слишком долго. Подошёл к двери. Обернулся.

— Леди Маша.

— Да?

— Передайте Рику, что чай у него отвратительный. Всегда был. Я двадцать три года пил его и молчал из вежливости.

— Из вежливости или из конспирации?

Пауза. И тогда, впервые за всё время, что я знала Мервина, случилось невозможное: он улыбнулся по-настоящему. Не масляно, не обволакивающе, не с камнем под мхом. Коротко, криво, одним углом рта, как человек, который разучился и пробует вспомнить.

— Из привычки, — сказал он. — Оказывается, это третий вариант.

Дверь закрылась.

* * *

Ночью я лежала рядом с Кайреном и считала. Не формулы. Людей.

Гардан — в Нижних Лугах, с сестрой и двумя детьми, под присмотром старосты. Закрытый счёт. Маленький, грязный, печальный, но закрытый.

Мервин — в гостевой комнате Ашфроста, последние ночи перед Советом. Сто четырнадцать страниц показаний, магическая клятва, пустая строка в конце. Почти закрытый. Счёт, который станет чистым, когда чернила на последнем листе высохнут.

Два человека. Две судьбы. Одна система, которая их перемолола и выплюнула, как мельница зерно.

— Ты не спишь, — сказал Кайрен в темноту.

— Считаю.

— Что?

— Потери. Гардан потерял пять лет. Мервин — двадцать три. Оба платили за чужую войну, только с разных сторон. Гардан — серебром, которое жгло карман. Мервин — улыбкой, которая не доходила до глаз.

Кайрен повернулся ко мне. В темноте его глаза светились,