Следуя за любовью - Ханна Коуэн

– Броуди!

Так красиво мое имя не звучало еще никогда.

– Я так давно этого ждал, детка. Готов съесть тебя.

– Так съешь же! Не надо тянуть. Я уже так хочу кончить, ты меня измучил за последние дни.

Я слушаю ее мольбы и понемногу теряю терпение, но изо всех сил держусь. Увлажняя ей сосок языком, я накрываю вульву ладонью, чувствуя, как влага окутывает мне пальцы. Прижав клитор, я скольжу пальцем внутрь, и ее мышцы сжимаются вокруг моей руки – от этого ощущения немного кружится голова.

– Да! Да! – нараспев повторяет она, поднимая тело на руках и подставляя мне грудь. Я выпускаю сосок и, покрыв поцелуями ложбинку между грудями, перехожу к другому соску. – Так хорошо!

– Не то слово!

Анна двигает бедрами, я вставляю еще один палец и удовлетворяю ее рукой. Ускоряясь, надавливая и меняя направления. Пальцы покрываются влагой ее желания, и она все громче стонет с каждым толчком.

– Ты кончаешь, Анна, ты моя! Больше никаких вокруг да около. Ты – моя девушка.

Она останавливает на мне ясный взгляд. Сглотнув, я так же искренне смотрю ей в глаза. От каждого движения моих пальцев ее мышцы сокращаются, подрагивая от приближения оргазма. Ощущение власти, которую я получаю от этого, круче любого кайфа. Оно приносит больше удовольствия, чем крики тысячной толпы на стадионе.

– Скажи, что понимаешь меня. Позволь мне подарить тебе эту разрядку, – прошу я, сжимая пальцы с каждым движением руки.

– Я уже давно хотела стать твоей. Возьми меня, – шепчет она, и эти несколько слов открывают мне ее душу.

Я сдаюсь.

Мое терпение лопается.

Я набрасываюсь на нее, терзая ее губы, шею и грудь, где наутро наверняка останутся отметины. Влага заливает мне пальцы, течет по запястью. Я стону, толкаясь пальцами все быстрее и сильнее, заполняя помещение ее наслаждением.

Маленькие ладони Анны обхватывают меня за шею, удерживая меня, когда плотину прорывает и она кончает. Мышцы сокращаются вокруг моих пальцев, ладонью я ощущаю пульсацию клитора. Каждый крик, срывающийся с ее опухших раскрасневшихся губ, отдается в паху, сводя меня с ума.

Когда Анна затихает, я тяжело дышу носом, пытаясь успокоиться. Каждый сантиметр кожи становится сверхчувствительным и отзывается на прикосновение ее руки, а она спускается и ложится мне на грудь. Мне трудно дышать, но я не убираю ее, а накрываю своей ладонью.

– Надеюсь, ты понимаешь, что это значит – быть моей, Лютик, – небрежно предостерегаю я, переводя дыхание.

– Могу сказать то же самое тебе. Я не из тех, кто легко решается на такое.

Я вынимаю из нее пальцы и, убедившись, что мы не отрываем друг от друга глаз, беру их в рот, засасываю поглубже. Мои рецепторы взрываются от ее вкуса, и у меня срывается стон такого искреннего удовольствия, что Анна краснеет.

В последний раз дочиста облизав свои пальцы, я убираю выбившуюся прядь волос ей за ухо и глажу ее скулу.

– Я не ищу легких путей.

– Я бываю ревнива. И часто. Ненавижу брить ноги и любой ценой пытаюсь этого избежать. Целый ящик прикроватной тумбочки у меня забит конфетами и шоколадными батончиками, потому что я любитель перекусывать по ночам. И, наконец, во время месячных я превращаюсь в настоя– щую стерву, – бормочет она, продолжая удерживать меня за шею.

Я усмехаюсь, упираясь лбом в ее лоб. Наши губы совсем рядом, но ни один из нас не преодолевает эту дистанцию. Пока.

– До сегодняшнего дня я не считал себя ревнивым, но стоило мне взглянуть на тебя в зале – и я понял, что полез бы в драку с каждым, кто посмел бы пригласить тебя на танец. Растительность на теле меня не беспокоит. Тебе уже известно, что я предпочитаю соленое сладкому, так что, если ты освободишь в своем ящике немного места для моих чипсов, мы отлично поладим. Я вырос среди лошадей и быков – поверь, я переживу пару дней, пока ты плохо себя чувствуешь и показываешь свой норов.

Я убежден, что найду ответ на каждое ее возражение. Анна – моя, без вопросов. В своем выборе я не сомневаюсь.

Предстоит еще много дел, нужно принять немало решений и произнести много важных речей, но пока… пока в моих объятиях эта красотка, которая смотрит на меня, будто я властелин ее сердца, души и тела, все это не имеет значения. Только она.

– Тебе не сказать ничего такого, что заставит меня передумать, – заявляю я.

Ее губы изгибаются в хитрой улыбке.

– Ты же знаешь, что это значит?

– Скажи мне, – шепчу я, прикрыв веки и задевая губами ее губы.

– Теперь мне понадобится собственная пара ковбойских сапог. Я же буду проводить с тобой столько времени на ранчо и все такое.

Она расплывается в широкой улыбке, и у меня перехватывает дыхание.

– Анна, если ты будешь еще и в собственных ковбойских сапогах, меня ждет преждевременная погибель. Но я буду не я, если не отвезу тебя по магазинам, как бы то ни было.

29. Аннализа

Через несколько минут Броуди помогает мне поправить одежду и твердыми сильными руками приводит в порядок мои растрепавшиеся волосы. Когда он целует меня в лоб, я только что не мурлычу, вся вялая и расслабленная. Счастливая.

Его признания раз за разом прокручиваются в голове, проливая бальзам на сердце, – я и не осознавала, насколько оно было не на месте. Молчание, наступившее вслед за бесспорно лучшим оргазмом в моей жизни, такое же приятное, как если забраться под теплые одеяла после целого дня на холоде. Прибавить к этому Броуди под боком, и я готова больше никогда не выходить из этой уборной.

Пока нас не было, скорее всего, уже начался свадебный ужин. Мы вовремя успели уединиться в этом особом уголке. Невозможно понять, как долго мы здесь пробыли, поэтому трудно сказать наверняка. Мне почти обидно, что я пропустила развлечения, но не настолько, чтобы торопиться отсюда выйти.

Это время, это мгновенье принадлежит только нам, и я не собираюсь его ни с кем делить.

Я прислоняюсь попой к краю столешницы, перенеся вес на каблуки, и застегиваю рубашку на Броуди. Я перехожу от пуговицы к пуговице, и короткие жесткие волоски щекочут мне пальцы. Мне жаль прятать его грудь, но я не хочу, чтобы на него кто-нибудь пялился, когда мы выйдем отсюда. Это моя работа, и я планирую стать лучшим сотрудником месяца.

Броуди, подняв голову, внимательно за мной наблюдает, и его грудь равномерно поднимается и опускается. Шляпа по-прежнему лежит