Твой яд - Диана Валеса

так не похоже на него, что я даже не злюсь. Просто смотрю на него и жду. — Карина, — наконец произносит он хрипло. — Я не знаю с чего начать. Наверное, стоит начать с извинений... Он поднимает на меня глаза, и я вижу в них боль.

Я знаю, что сделал тебе больно, — продолжает он. — Но я хочу, чтобы ты знала, что я жалею о каждом своём поступке Жалеешь? — переспрашиваю я, и в голосе звучит сарказм. — Прямо обо всём? Обо всём, — кивает он, не отводя взгляда. — Я был зол. На себя, на весь мир, на то, что не могу контролировать то, что внутри меня. И я выплескивал эту злость на тебя. Это неправильно. Неправильно? — я чувствую, как внутри закипает. — Ты чуть не убил меня, Ашер! Бросил в лесу, когда шёл дождь. Угрожал. Нападал. А потом… ГОЛОС срывается, я сжимаю край стола, чтобы не закричать. Ашер опускает голову. Его плечи напрягаются, пальцы сцепляются так, что костяшки белеют. Я знаю, Карина. И я не прошу у тебя прощения, потому что не заслуживаю. Тогда зачем мы здесь? — выдыхаю я.

Он поднимает голову, смотрит на меня. Затем запускает руку в свои волосы, небрежно встряхивая свои кудри Я облажался и ненавижу себя за это. Он предупреждал.

Кто? — хмурю брови.

Он, — мрачно отвечает. — Тот, что внутри меня.

Подробнее, пожалуйста, — поджимаю губы. — У тебя раздвоение личности? Ашер усмехается, но усмешка эта без обычной наглости. Проводит рукой по лицу, будто снимает маску, которую носил всё это время.

— Если это можно так назвать. Наверное, да...

Я смотрю на Ашера и не верю своим ушам. Он сам признаёт, что с ним что-то не так? Добровольно? Это что-то новенькое.

Бармен приносит наш заказ. Я беру чашку с чаем, грею ладони о тёплые стенки, но не пью. Ашер отодвигает свой стакан с водой в сторону, будто ему сейчас не до питья.

Это началось, когда мне было тринадцать, — начинает он тихо. — Сначала я думал, что схожу с ума. Слышал шёпот, который никто другой не слышал. Чей-то голос в голове...

Ты слышал голоса? — переспрашиваю я, и внутри пробегает холодок. Один голос, — поправляет он. Моего зверя. Моей хищной сути, которая

отделилась от сознания. У других хищников она интегрирована, служит инстинктом и интуицией. А у меня... - он замолкает, сжимая челюсти.

— У меня она стала

самостоятельной.

Я молчу, боясь прервать. Ашер смотрит куда-то в сторону. Его лицо в тусклом свете кафе выглядит осунувшимся и уставшим.

— Моя мама тяжело болела, — продолжает он. — Мы ездили по врачам, но ничего не помогало. Отец отдал все деньги, продал бизнес, но её не спасли. А потом умер и он. Не выдержал потери. Они были истинной парой. Ашер замолкает, и я вижу, как его кадык дёргается. В горле пересохло, наверное. Я остался один. И тогда голос... он оформился окончательно. Рвал и метал, говорил, что я слабак, что я жалок, что я должен выплеснуть свою ярость.

И ты... выплеснул? — шепчу я.

Да, — он усмехается невесело. — Много чего натворил. Я не мог себя контролировать. Половина из того, что я творил, осталась для меня туманом. Я приходил в себя на улице с разбитыми костяшками и не понимал, как там оказался. Зверь внутри заглушал всё человеческое.

Он шумно выдыхает.

А потом приехал Давид, — продолжает. — Он забрал меня, отвёл к врачам. Мне объяснили, что происходит. Сказали, что из-за стресса и потери родителей моя хищная ДНК отделилась и пытается взять верх. С возрастом я научился с ним уживаться. Он утих, мы стали одним целым. До тех пор, пока... Пока? — переспрашиваю я, хотя уже догадываюсь.

Ашер поднимает на меня глаза. В них жёлтый огонь тлеет где-то глубоко, не вырываясь наружу. — Пока я не увидел тебя в клубе, — говорит он.

У меня тут же перехватывает дыхание.

Зверь внутри меня прорычал тогда, что хочет тебя, — продолжает он, и его пальцы сжимаются в кулак на столе. Я смотрю на него расширенными глазами. Немного в шоке от его рассказала. Он будто чувствовал, — Ашер усмехается, качая головой, — что мы будем истинной парой. До того, как я сам это понял. Задолго до метки. Он втрескался в тебя раньше меня.

— Втрескался? — переспрашиваю я.

Да, — Ашер смотрит на меня в упор. — Зверь хотел тебя. Сразу. Безоговорочно. А я... я злился из-за этого.

Делаю глоток обжигающего чая.

— Бесился, — рычит он, и в его голосе прорезаются те самые нотки, от которых у меня мурашки по спине бегут. — Потому что не хотел этого чувствовать. Не хотел, чтобы какая-то девчонка заставляла моё сердце биться чаще. Не хотел быть как отец привязанным к кому-то настолько, что смерть этой связи уничтожит меня. Тяжело дышит. Через некоторое время продолжает, я даже боюсь уже сама задавать вопросы. Набрасывался на тебя из-за этого, — выдыхает он. — Потому что внутри меня боролись два чувства. Ненависть к тебе за то, что ты делаешь со мной, что заставляешь меня чувствовать то, чего я не хочу. И... желание. Чёртово желание, от которого я не мог избавиться. Каждый раз, когда я видел тебя, я хотел одновременно придушить и прижать к себе так, чтобы ты никуда не делась, — говорит он хрипло. — Я ненавидел тебя за то, что ты пробуждаешь во мне это. Ненавидел себя за то, что не могу с этим справиться. А зверь внутри рычал и требовал: «Она наша, защищай её, не смей обижать». И я срывался на тебе, потому что не знал, как ещё выплеснуть эту ярость. — Ты говоришь, что не хотел со мной сближаться, — выдавливаю я. — Но ты всё равно делал это.

Потому что не смог сдержаться, — его голос ломается.

Ты мог просто подойти, — шепчу я. — Просто поговорить. А не... А не делать больно? — он усмехается, и эта усмешка такая горькая. — Я не умею по-другому, Карина. Я не знаю, как просить. Умею только брать силой и ненавидеть себя за это потом. Смотрит на свои руки, сжатые в кулаки.

— И когда ты уехала к отцу, я не выдержал, — продолжает он тихо. — Следовал за тобой. Поселился в нашем старом доме, что напротив. Смотрел на твои окна, ходил за тобой тенью. Зверь внутри требовал быть рядом, да и я сам хотел. Это ты был на озере? — вырывается у меня. — И в окне? Я не ошиблась? Он кивает, не поднимая головы.

Я везде был. Следил, чтобы с тобой ничего не случилось, чтобы никто не посмел к тебе прикоснуться.