Корона войны и тени - Дж. Р. Уорд

— И ты подумала, что Джулиан прав насчет меня, и я сбежал.

Его голова вновь поворачивается к полю. Когда он не говорит ничего и не пытается подняться на ноги, я делаю несколько шагов в его сторону.

— Поговори со мной, Мерк. — Когда прядь белых волос падает на моё лицо, я с нетерпением убираю её. — Как я могу помочь тебе?

Проходит некоторое время, прежде чем он отвечает:

— Я когда-то был фермером. — Он снова запускает пальцы в землю и сжимает ещё одну горсть плодородного тёмного крошева. — Прежде… чем я стал другим.

— Ты не обязан жить и умирать за деньги. — Не получив ответа, я настаиваю: — Неужели ты не можешь вернуться на север? Наверняка там есть свободная земля в том месте, которое я знаю, ты точно любишь. Я слышала тоску в твоем голосе, когда ты говорил о горах и деревьях.

Ответ, когда он наконец произносит его, звучит тихо и несёт в себе какое-то поражение, которое я не ассоциирую с его силой:

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Ты не прав. — Когда Мерк качает головой, я возражаю: — Я смогла выжить только благодаря тому, что оценивала людей вокруг себя, особенно мужчин. И ты можешь решить, куда пойти и что делать, что недоступно большинству людей.

— Для меня нет дороги назад.

Я думаю о том, что он сказал мне в туннеле.

— Тогда сделай другой шаг вперед.

— Я не могу.

— Почему?

— Из-за тебя. — Он отбрасывает землю в сторону, вскакивает на ноги и нетерпеливо вытирает ладонь о свои штаны. — Жди меня в доме. Мы уходим как можно скорее, но лошади нужно ещё поесть.

Может быть, это правда. Но не по этой причине он хотел остаться здесь, в одиночестве.

— Хорошо.

Я отворачиваюсь, а его пустой взгляд, устремленный к горизонту, преследует меня, и я понимаю, что никогда не смогу его забыть.

Мы сбросили вуали.

Но только один из нас готов это признать.

Тридцать Два

Последний прощальный подарок

Когда Мерк наконец возвращается, я сижу на ступеньках дома рядом с седлом, нашими мешками и его плащом. Я не поднимаю глаз на мужчину или лошадь, потому что боюсь, что на моём лице отразится всё, что я чувствую. Сейчас, когда я больше не прячусь за капюшоном или вуалью, мне приходится учиться контролировать лицо, когда я совершенно не в себе.

И я не говорю о том, что нашла наверху. Мужчина, без сомнения, тоже заметил кровавые пятна на первом этаже… как будто это могло бы его удивить?

Мерк кашляет.

— Ты, кажется, готова двинуться в путь.

Поднимаясь на ноги, я отряхиваю свои штаны и бросаю взгляд на дверь.

— Я собрала в мешок все продукты, которые казались хоть немного съедобными, и нашла два бурдюка и наполнила их водой. Но я не уверена, может, стоит всё оставить…

— Не беспокойся о символах. — Лошадь трясет головой, как будто не согласна. — Они ничего не значат.

Он серьезно?

— Они подтверждают насильственную смерть каждого живого существа в этом поселении.

— Нам не стоит беспокоиться о загрязнении. Мы трое пили воду прошлой ночью. Чёрная магия в первую очередь отравляет воду. Если это место действительно было проклято, мы бы уже почувствовали это.

— Или были бы мертвы, — говорю я с ужасом.

— И мы не ели отравленный урожай.

— Я думала… это был мороз.

— Нет. Вся трава всё ещё жива.

Судьбы. Но, по крайней мере, Мерк говорит так, будто он снова взял ситуацию под контроль, как будто всё, что произошло на том поле, осталось там вместе с испорченными овощами и увядшими листьями.

— Мы в этом вместе, Соррель, — говорит он резко, седлая каштанового коня.

— По крайней мере до Пустошей.

Наступает пауза.

— Да, верно.

Я киваю, как будто мы вновь подтвердили наше соглашение.

— Тогда я просто соберу свои вещи…

— Они уже здесь. — Я удивлена, что он не заметил. — На лошадь?

Мерк говорит что-то, что я не улавливаю, и он направляется к куче своих вещей. Уверенными руками снимает с плеча ножны, в которых находится его меч, натягивает поверх стальных кольчужных доспех свой плащ и снова затягивает тяжелый пояс с оружием. Пока он привязывает свой рюкзак к тому же месту, где он был вчера, я иду за своим, но останавливаюсь, когда осознаю, что на мне шерстяная накидка, которую я ношу с прошлой ночи.

Мои глаза снова скользят к отметкам S и P у входа.

Не раздумывая, я снимаю плащ и возвращаюсь в дом. Вернув его на место на вешалке, я в последний раз оглядываюсь. Мой взгляд задерживается на пятнах крови. Я не хочу носить одежду мертвого человека, словно насильственная смерть — это что-то, чем можно заразиться, как простудой.

Снова на улице я чувствую, как Мерк наблюдает за мной, пока я поднимаю рюкзак и надеваю его. Я не жду, когда он поможет мне взобраться на коня. Движение получается отработанным, хотя у меня нет сознательных воспоминаний о том, чтобы я делала это раньше: я прыгаю, нахожу стремя левой ногой и перебрасываю правую ногу через круп лошади. Мой вес оказывается на заднем крае седла так, будто оно создано для меня или я для него.

— Ну что ж, ты прошла долгий путь.

Это замечание звучит для него как пустая фраза, произнесенная в тот момент, когда Мерк ставит свой ботинок туда, где только что была моя тапочка, и взбирается на коня, перебрасывая ногу через гриву.

Когда он вынимает меч из ножен, и мы трогаемся в путь, слова повисают в воздухе.

Я начинаю думать обо всех вещах, которые сделала и которые даже не могла бы представить ещё день назад: я плыла к свободе, я села на лошадь… я помогла убить баласа, ради всего святого! Я ела мясо, прошла большое расстояние, бегала, когда нужно было, пряталась, когда это требовалось, выжила в лесу, в ночи, на рассвете…

Пережила собственный панический страх.

Я больше не прячусь за маской.

И меня поцеловали.

Я также потеряла единственного друга, который у меня когда-либо был, единственный дом, который знала, и относительную безопасность стен деревни. И своё собственное прошлое тоже. Или, по крайней мере… то, каким я его считала…

Нет, оно у меня всё ещё есть. Потому что я отказываюсь верить всему, что наговорил мистер Льюис, или тому, что он заставлял меня делать.

Когда мы выходим на дорогу, ведущую в Пустоши, я вспоминаю ночь, когда я была под дождем, совсем одна, пытаясь