Mалышка-вдова - Cидни Тейлop

мисс Миллс, — говорит Хлоя, повторяя ту самую фразу, которую я слышал в ее исполнении вчера дома перед зеркалом. Она отпускает мамину руку и снова разглаживает платье, скорее всего, вытирая вспотевшие ладони — я и сам почувствовал эту влагу, когда держал их.

Мама машет на нее рукой.

— Пожалуйста, зови меня Элизабет. — Снова протянув руки в мою сторону, она позволяет мне помочь ей подняться. Ей требуется минута, чтобы поймать равновесие, после чего она направляется в сторону кухни.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я ее, оглядывая квартиру. Перед моим уездом мы вместе распаковывали все ее вещи, но сейчас ее квартира кажется еще более обжитой. На каминной полке расставлены фотографии меня, моего брата и сестры; я подавляю желание закатить глаза при виде брата с сестрой, которые гордо улыбаются из своих рамок, будто им есть хоть какое-то дело до немощной женщины, от которой они открестились.

Шторы на окнах плотно задернуты, что меня не удивляет, ведь от некоторых привычных лекарств, которые принимает мама, у нее время от времени режет глаза от яркого света. Ее любимая лампа Тиффани в форме кошки мягко светится на столике возле дивана, и разноцветные витражные стекла отбрасывают мягкие блики на стену позади.

Несмотря на всю эту уютную атмосферу, внутри меня нарастает странное предчувствие. Ощущение неопределенности, которое я не могу объяснить, будто что-то здесь... не так. Но что?

— Устала, — доносится голос матери откуда-то из глубины квартиры.

Я иду за ней по пятам, а Хлоя следует за мной; мы проходим в соседнюю комнату и останавливаемся у кухонной стойки.

— Ты горячая.

Очень горячая, при том что в ее квартире абсолютный дубак. Раньше она вечно мерзла, постоянно требовала либо разжечь камин, либо врубить обогреватель на полную мощность. А иногда и все вместе.

— Меня бросает в жар от таблеток, — объясняет она, аккуратно перемещаясь по кухне. Ее рука почти зажила после того падения, что случилось какое-то время назад. Оно и стало катализатором нашего переезда сюда, но ее процедуры как раз и направлены на то, чтобы укрепить кости и стимулировать рост новой костной ткани.

И все же она двигается очень осторожно, следя за тем, чтобы ее шаги были размеренными и выверенными, боясь повторного падения. В остальном она здорова; ну, во всяком случае, должна быть.

Ей было всего шестьдесят семь, когда ей поставили диагноз, и доктор заверил нас обоих, что лечение поможет. Она каждый день принимает таблетки, а когда мы еще жили вдвоем в ее доме, я раз в месяц делал ей уколы. От них она никогда не становилась такой. Вся дрожит. Худая как щепка. А выражение лица какое-то... блеклое. Ясный ум и прекрасное настроение, как же, держи карман шире.

— И давно это началось?

Раньше от лекарств ее в жар не бросало, а я буквально минуту назад просмотрел весь список препаратов в ее карте.

Она переходит от шкафчика к раковине, и как бы мне ни хотелось перехватить инициативу и сделать все за нее, ее это всегда раздражает. Она не хочет чувствовать, что теряет независимость, а я бы никогда не стал у нее ее отнимать.

Наполнив три стакана водой и пододвинув два из них через стойку нам с Хлоей, мать опирается на столешницу, ее костлявые пальцы безжизненно лежат на поверхности.

— Хватит обо мне, Колин, — журит она меня. — Я не видела тебя несколько недель, и ты заявляешься с девушкой? Это куда интереснее, чем моя температура. — Ее глаза искрятся весельем, когда она разглядывает Хлою, и она делает жест, приглашая нас вернуться к дивану, что мы и делаем. Я помогаю ей сесть, а сам устраиваюсь с Хлоей на просторном двухместном кресле по соседству.

— Малышка-вдова, — напевает моя мать, не отрывая взгляда от Хлои, а ее губы растягиваются в какой-то лукавой усмешке. Меня так и передергивает изнутри от этих слов — именно так ее окрестила местная газета, когда они только начали лепить ее лицо на главную страницу, после того как я весьма недвусмысленно дал понять, что подозреваю ее.

Но когда я кошусь на Хлою, она не выглядит оскорбленной. На ее лице играет легкая улыбка, она закидывает ногу на ногу.

— Как поживает твоя мать? — спрашивает моя мама, и этот вопрос застает меня настолько врасплох, что я буквально отпрядываю, а слова бьют меня по лицу, точно пощечина.

— Мам... — начинаю я, но Хлоя прерывает меня, мягко опустив ладонь мне на колено.

— Нам разрешено говорить о ней, Колин, — мягко произносит Хлоя. И это заявление прилетает мне хлесткой пощечиной уже по другой щеке, а внутри разливается густая, горячая краска стыда.

Вопрос моей матери вполне логичен, наверное. Кэролайн сидит в тюрьме уже два года, и проявить участие, поинтересовавшись, как у нее дела, было бы просто человеческим жестом. Но она ведь убийца. С какой стати моей матери должно быть не все равно?

— У нее все хорошо, — отвечает Хлоя, возвращая все внимание моей маме. — Мы переписываемся каждые несколько недель. Мы как раз выиграли апелляцию и надеемся, что все пройдет гладко.

Я выпрямляюсь, хотя новость об апелляции не стала для меня сюрпризом. Я видел это в газетах и по телевизору. Слышал слухи в департаменте. Напоминание о том, что именно я упек мать Хлои за решетку, ложится на плечи тяжелым грузом — этот багаж кажется слишком сложным, чтобы мы смогли разобрать его вместе, если... если все это перерастет во что-то серьезное. Хочу ли я этого? Особенно если она сама была как-то замешана в смертях своих отчимов?

Моя мать цыкает, откидываясь на спинку дивана. Она рассеянно ведет пальцем вверх по предплечью, массируя место у локтя, которое раньше причиняло ей больше всего боли.

— Рада за нее, — говорит она. — Надеюсь, она победит.

Что ж, похоже, сегодня просто мой день для порки. Она бросает этот комментарий с таким видом, будто не ее собственный сын упек ту женщину за решетку, и неужели она... намекает, что считает это ошибкой?

Я стискиваю челюсти, откидываясь на подушку позади себя. Мне хочется вмешаться, защитить себя, но сейчас явно не лучший момент.

— Те мужчины были ужасными людьми, — продолжает она, и Хлоя рядом со мной медленно кивает, прикусывая нижнюю губу. В моей голове эхом отдаются ее вчерашние слова.

Они были чудовищами, Колин. И если бы ты продолжил свое расследование вместо того, чтобы пойти по пути легкого ареста, ты бы это знал.

Я ведь хотел копать дальше. Расследовать. Это моя работа, черт возьми. Я не был уверен, кто