Переломный момент - Мэдс Рафферти

— Хочешь на каток? — переспрашиваю я, опешив.

— Хочу, чтобы ты показал то, от чего приходишь в восторг, — следует тихий ответ.

И почему-то внутренний голос шепчет, что именно на это я сейчас и смотрю.

Пальцы невольно дергаются, и Белла тут же это замечает, не упуская ни единой детали.

— Чего-то хочешь, Кроуфорд?

От хрипловатого вкрадчивого голоса в паху все ощутимо натягивается.

Глаза Беллы вспыхивают, на шее бешено бьется жилка, и ее тело — чертовски великолепное тело — медленно дрейфует ко мне, пока между нашими губами не остается жалкий волосок...

БАМ!

— Пожалуйста, скажи, что Белла сходила в магазин! — орет Киран из прихожей.

Едва хлопает входная дверь, как Белла отлетает от меня на добрые пару метров.

Я медленно закрываю глаза, пытаясь совладать с яростью.

Я убью своего лучшего друга.

И пока Белла суетится на кухне, заканчивая с готовкой, чтобы как можно скорее уйти, я мысленно придушиваю гада, пока тот стоит и лыбится.

— Ой, я что, помешал? — тянет самодовольный говнюк.

— Нет, — рычу я сквозь зубы.

Ухмылка Кирана становится совсем ехидной.

— Вот и славно. Не хотелось бы навязываться, — заявляет он и по-хозяйски располагается в гостиной, и момент с Беллой оказывается безвозвратно упущен.

Но не забыт.

Потому что теперь я знаю наверняка: мои чувства вовсе не безответны.

Глава 25

Белла

Грейсон: Киран стащил все черничные маффины

Белла: Уже???

Грейсон: Что тут скажешь? Он тот еще маньяк

Грейсон: Значит, тебе придется вернуться раньше, чем планировалось

Белла: Могу приехать завтра пораньше

Белла: Не хочу, чтобы ты так долго страдал без маффинов

Грейсон: Это была бы полная катастрофа

Белла: Самое жестокое наказание на свете

— Ты в порядке, Белла? — спрашивает мама с пассажирского сиденья.

— Это я должна спрашивать.

Не могу перестать думать о том почти-поцелуе — и это совершенно точно он. Вокруг не было ни души, так что не осталось ни единого логичного способа списать момент на условия договора.

Если бы Киран не вошел, это разрушило бы возможность оплатить мамино лечение. Все бы усложнило.

Так что, как бы сильно ни хотелось поцеловать Грейсона, я должна и дальше игнорировать то, что чувствую рядом с ним. Обязана — не только ради самосохранения, но и ради мамы.

От этого зависит ее жизнь.

И именно поэтому я отгоняю образ Грейсона, сидящего на барном стуле: то, как перекатывались мышцы, когда он подался вперед, как затуманенный взгляд был направлен мне прямо в глаза, как приоткрылись его пухлые губы.

А вместе с ним прогоняю и неутолимое желание поцеловать Грейсона.

— Как настрой на сегодняшний вечер? — спрашиваю я, меняя тему.

Я везу ее на первый сеанс лечения в рамках клинических испытаний. Мама выбрала вечерние процедуры, чтобы я могла находиться с ней и не приходилось брать выходные на работе, при условии, что буду заканчивать все дела к трем часам.

Она отворачивается, глядя на пролетающие по шоссе машины.

— Я научилась не возлагать слишком больших надежд.

Ее слова бьют под дых, сердце сжимается в тисках от той боли и тоски, которые слышу в голосе.

— Доктор Стюарт считает, что мы увидим результаты. Он настроен очень оптимистично.

Мама тянется через центральную консоль и похлопывает меня по бедру.

— Белла, милая, они всегда настроены оптимистично. Это их работа.

— Но может, мы хотя бы допустим мысль, что...

— Ты поедешь завтра на процедуры? — спрашивает она, перебивая меня и ловко переводя разговор.

В последнее время проглатывать эмоции стало для меня привычным делом. В конце концов, единственное, что сейчас имеет значение — это мама и то, что нужно ей. Она была рядом со мной каждый день жизни. Была главной поддержкой, моим другом, доверенным лицом и тем человеком, который всегда давал совет, когда я в нем нуждалась.

Она подарила мне жизнь, и надеюсь, что смогу отплатить тем же.

— Не завтра. Завтра нужно быть на домашней игре Грейсона, но тебя отвезет Лайла.

Она кивает, поджимая губы — как и всегда при упоминании Грейсона и того договора, который оплачивает лечение. Возможно, она и смирилась с тем, что я упрямо (и совершенно справедливо) отказываюсь разорвать с Грейсоном соглашение, но явно от этого не в восторге.

— Когда уезжает Лайла? — спрашивает она.

Я перебираю в памяти многочисленные звонки и сообщения.

— Уже начала собирать вещи. Рейс через две недели.

Очередной проглоченный комок эмоций.

Лучшая подруга уезжает на год именно в тот момент, когда мне хочется быть эгоисткой и попросить ее о поддержке. Но не могу, потому что Лайла всегда была самоотверженной, всегда заботилась обо всех вокруг, и настало время, чтобы медицина позаботилась о ней самой.

И то, что я искренне рада за нее и за перспективу выздоровления, не отменяет того факта, что до одури страшно оттого, что она оставляет меня в тот момент, когда нужна больше всего.

Но я этого никогда не скажу.

Следующие три часа становятся самыми мучительными из всех, что я видела за все время маминой борьбы с раком.

Я вижу, что ей больнее, чем в тот день, когда нашла записку, оставленную отцом через неделю после постановки диагноза.

Вижу в глазах больше страха, чем в тот момент, когда ей сказали, что рак яичников дал метастазы.

Вижу, как она проливает больше слез, чем тогда, когда открыла шкаф и обнаружила, что отец забрал все вещи и сбежал.

И самое ужасное: мы обе знаем, что завтра придется пройти через это снова.

Глава 26

Белла

Лайла: Как прошел первый этап лечения?

Белла: Никогда не видела, чтобы кому-то приходилось терпеть настолько невыносимую физическую боль ради призрачного шанса на выздоровление

Стоит Лайле припарковаться, как она тут же выскакивает на подъездную дорожку и крепко меня обнимает.

— Мне жаль, Бел, — шепчет она в волосы.

Тяжесть, накопившаяся за время первого этапа маминого лечения, наконец отпускает, и я бессильно повисаю в объятиях подруги. Раньше не позволяла себе расслабиться — не тогда, когда была нужна маме.

— Это ужасно, Лайла, — выдавливаю я сквозь подступивший к горлу ком. — Просто невыносимо. Я звонила онкологу, спрашивала, нормально ли это, и он ответил, что первый курс — самый тяжелый, — шмыгнув, я отворачиваюсь от дома на случай, если мама все же найдет в себе силы выбраться из постели, хотя это почти исключено. — Видимо, лечение и должно быть таким агрессивным, чтобы...

Не стану