Тебя одну - Елена Тодорова

— Тормози, — давят парни жестче.

А я… Мои мысли о прошлом вступают в бой с этой реальностью. Вспышки заскорузлых боли, злости и ненависти врезаются в чувства, которые я испытываю в текущем моменте. Силы равные. Ни одна не уступает. И победить тоже ни одна не способна. А потому в стремлении захватить мой организм они объединяются.

Увы, я не единственный свидетель этой войны — ловлю на себе сквозной взгляд Димы. Напряженный и чуть прищуренный, он словно бы пытается сдержать то, что внутри меня уже рушится.

— Пыталась забыть свое прошлое воплощение, — обрушиваю, наконец, стараясь, чтобы голос звучал относительно спокойно.

Дима напрягается. Мгновенно и ощутимо.

Железная маска дает трещину: взгляд становится острее, дыхание замедляется. Стискивая лежащую до этого свободно на колене руку в кулак, он словно бы пытается унять то, что бурлит внутри.

Этот момент — ведь не только обо мне.

Это и его воплощение. Его боль. Его переживания. И его вина, несмотря ни на что. Я это чувствую.

Едва мой взгляд проясняется, вижу в глазах Фильфиневича пылающий на основе горечи и ярости огонь. И хоть он ни слова не говорит, они кричат громче любых признаний.

Но…

Мне нужно услышать.

— Воплощение? — напоминает о себе не скрывающий сарказма Тоха.

— Свою жизнь из тысяча девятьсот тридцать седьмого, — продолжаю в спешке, ощущая, как к горлу подступает комок.

— Сейчас два куска пятьдесят восьмой, — пытается вразумить меня лось, но его реплика звучит как выстрел в пустоту.

В общем и целом впечатлений не производит.

Однако в пожароопасной атмосфере вспыхивает сам воздух. Воспламеняется, как газ. И я чувствую, как меня накрывает с головой.

— Ага, в курсе я про настоящий год. Только мы с Люцифером седьмую жизнь вместе, — ознаменовываю, глядя Диме в глаза, как нечто исключительно важное. — Седьмую несчастливую жизнь. Возможно, скоро кто-то умрет.

Присутствующие охают. Эффект достигнут. Да не тот.

— Я, конечно, не гинеколог, — протягивает Шатохин, — но по-моему, это пизда.

— Не пизда, а реинкарнация, — невозмутимо поправляю его я. Дальше голос начинает серьезно дрожать. Не управляю им, когда озвучиваю самое важное: — И сегодня я узнала, что измен, из-за которых я в прошлом сошла с ума, сдала Фильфиневичей НКВД и загубила дочь, не было, — последние слова — самый натуральный крик.

Он вырывается из меня вместе с кровавыми сгустками, которые отходят из души. Периферийно ловлю движение — Дима подается ко мне, но останавливается. Его лицо снова зашито, но глаза выдают: он горит. Горит вместе со мной. Горит из-за меня.

Он не успел. Тогда. И не успеет сейчас.

Выбегаю из дома прежде, чем теряю способность видеть. На задний двор выскакиваю. Как есть выскакиваю.

Без верхней одежды. Без надежды. Без четкого понимая, что буду делать дальше. Практически без памяти.

В панике. Господи Боже, в истерике.

Холодный и свирепый ветер хлещет по лицу, но я ничего не чувствую. Слезы текут по щекам, словно горячая лава, которая выжигает меня изнутри.

Я не могу остановиться, пока не упираюсь животом в перекладину пирса.

Вот и все. Достигла предела. Все, что держала месяцами, сорвалось, словно лавина. Она не оставит меня в живых.

Вглядываясь в темную морскую пучину, задаюсь единственным здравым вопросом: «Прыгнуть?».

Странно, я не чувствую страха. Только боль. Глухую и беспощадную. Она заглушает все остальное.

Заледеневшие пальцы сжимают перекладину пирса до побелевших костяшек.

Один барьер до исчезновения. Всего один.

И вдруг сквозь шум ветра и хлест волн доносятся шаги. Негромкие, почти беззвучные. Но в этом вся их мощь.

Я знаю, кто это. Знаю еще до того, как ощущаю его присутствие позади себя.

— Не делай этого, — его голос звучит твердо, но в нем нет приказа, только мольба.

Я не оборачиваюсь, но мое тело будто еще сильнее замерзает. Молчание между нами становится невыносимым. Блядь, просто пустота! Та самая бездна, которую никто из нас не способен заполнить.

— Лия, — произносит Дима чуть тише. Теперь в его голосе только тепло, такое редкое и такое нужное. — Если ты сейчас прыгнешь… — он делает короткую паузу, — я за тобой.

Слова врезаются в меня, как лезвия тысячи пил. Смотрю на скалистую тьму, и слезы с новой силой заливают лицо.

Надсадный вдох, и я резко оборачиваюсь.

Взгляд, который встречает меня, так мало напоминает того бездушного Фильфиневича, которому я собиралась напомнить, что в принципе мы оба умеем плавать, остальное в руках Господа… Раненый, воспаленный, полный того же отчаяния, что разрывает меня изнутри.

— Я все сломала! Я! — кричу, срывая голос. Захлебываясь слезами, как ополоумевшая, повторяю: — Я! Я! Я сломала! Как с этим жить?!

Дима хватает меня за плечи, заставляя смотреть ему прямо в глаза. Руки горячие, как будто пытаются растопить лед, сковавший мои сердце и душу.

— Как жить?! Отстаивая то, что тогда не смогли отстоять! Седьмая жизнь, восьмая… Да хоть сотая! Я все равно не отпущу тебя. Никогда.

Эти слова, его тепло, его отчаяние — все это разбивает мою бронь. И я срываюсь. Начинаю плакать так, как не плакала никогда.

С криками. С воем. Навзрыд.

Дима притягивает меня к себе, не позволяя мне упасть ни с пирса, ни в пропасть созданного нами мрака. Прижимает так крепко, что кажется, заходясь в истерике, об него я и травмируюсь. Ломаюсь до основания.

Но именно из этого основания в будущем может что-то вырасти. Укорениться, пробиться сквозь тьму и, возможно, однажды дать тот цвет, который мы не единожды загубили.

25

Ну-ну… Гладко стелешь, герой, бля…

© Дмитрий Фильфиневич

— Какой матерью ты меня выставляешь, забирая моего несовершеннолетнего, нуждающегося в особенной опеке ребенка из клиники в свой дом?

Этот чертов вопрос мать выбрасывает из недр своего аристократического нутра по дороге из той самой клиники, с тем самым ребенком на заднем сиденье.

Я, безусловно, скотина еще та. Давно не новость. И пацана не жалую. Но выкидывать нечто подобное — даже для меня через край.

Сжав руками руль, на автомате пробиваю взглядом по зеркалам. Салонном, в том числе. Елизар, не реагируя на беспардонные разговоры, с каким-то совершенно нереальным восторгом лупит в боковое окно на мир, который мы давно перестали замечать.

— Коттедж на вашей с отцом территории, — раскумариваю мать сухо. — Можешь говорить, что это дом для детей. У кого-то комната, у кого-то этаж, а у кого-то целый дом.

— Да уж, — брякает недовольно. — Для детей и ушлой девицы, которую когда-то пожалела