Тебя одну - Елена Тодорова

— Да. К ней, — выдаю, опережая Диму.

Но девчонка все равно на него смотрит.

— Ой, а что это у вас в пакете? — хлопает глазами. — Только не говорите, что гостинец для бабушки. Пациентка после комы. Оральное питание в таких случаях вводится постепенно. И уж точно не с таких продуктов.

Идея моя, да. Но ментальных звездюлей за нее получает Люцифер.

Странно, что он от моих убийственных взглядов отбиваться не пытается. Стойко принимает все, что я зрительно выдаю, и снова к медсестре поворачивается.

— В таком случае это вам, — сообщает с улыбкой, передавая пакет через стойку.

Та, конечно, ломает комедию, принимаясь чересчур наигранно всплескивать руками.

— Ой, как неожиданно!

— Да прям… — бубню я, сдерживаясь, чтобы не поругаться. Ее счастье, что благополучие Ясмин для меня на первом месте. — Можно, пожалуйста, как-то живее? Я хочу увидеть бабушку.

Медсестра награждает меня раздраженным взглядом, но с Фильфиневича на работу все же переключается. Вернувшись к своим прямым обязанностям, заполняет какие-то бумаги, дает нам на ознакомление правила посещения больных и просит подписать инструкцию.

— Помните, что ваша бабушка только вышла из комы, — акцентирует после всех формальностей. И снова, зараза, смотрит на Люцифера. — Даже невзирая на то, что Ясмин Соломоновна чувствует себя на удивление хорошо, переутомлять ее категорически нельзя.

— Мы поняли, — заверяю я, все еще стараясь быть вежливой.

— Третья палата по левую сторону, — информирует медсестра, кивком головы указывая в нужном направлении.

Срываюсь с места раньше, чем она договаривает, но слышу, как Дима благодарит и шагает следом.

— Лия…

Не знаю, что он там сказать надумал. Уже стучу в дверь и заглядываю в палату.

А уж увидев бабушку, на пороге не задерживаюсь.

Забыв о Диме, взволнованным голосом выдыхаю:

— Ясмин…

И без промедления пересекаю расстояние от двери до койки.

Опускаюсь на самый край, не решаясь к ней прикоснуться.

— Амелия, — сипит бабуля, испытывая некоторые речевые затруднения.

Но смотрит ласково. С теплотой, от которой начинает тянуть в груди.

Боже… Хвала тебе!

Глаза Ясмин, несмотря на пережитое, живые и ясные. На щеках играет здоровый румянец. Уголки губ подрагивают в мягкой и безумно обнадеживающей улыбке.

— Бабушка… — шепчу, чувствуя, как к глазам подкатывают слезы. — Как ты?

— Лучше, чем можно было ожидать по самым лучшим прогнозам, — отвечает она. Прикрывает на мгновение веки, словно бы собирается с силами. А потом и вовсе говорит с характерными задиристыми нотками: — Врачи чуть не поругались, выясняя, как такое возможно.

Это лучше любых медицинских заключений подтверждает, что ее самочувствие действительно неплохое.

— Твое стремление всех удивлять поистине неискоренимо, — смеюсь я, ощущая, как боль и вина, что копились во мне этот месяц, медленно тонут в бурлящей радости.

Ясмин сжимает мою ладонь и переводит взгляд на Фильфиневича.

— Ну что, темный властелин, — высекает одобрительно. — Смелости тебе не занимать, конечно, раз сунулся ко мне второй раз.

Дима бабулю не знает, а потому уловить это одобрение в резковатой интонации не может.

И все же он не отступает.

— Я пришел с миром, Ясмин Соломоновна, — оповещает с подчеркнутым уважением, не теряя при этом собственного достоинства.

— Если ты ждешь, что я хоть когда-нибудь извинюсь за метлу и распятье, то запомни: такого не будет.

— А внучка-то вся в вас, — бубнит Люцифер, стреляя в меня тем самым взглядом, на который хочется выкатить средний палец.

Жаль, бабушка рядом.

— Ритуал тебе явно не навредил. Такой же нахал.

— А вот вы явно удивлены, что я все еще жив. У меня иммунитет к изгнаниям.

— Ну, от мелких неприятностей не застрахован никто, так что сильно не расслабляйся.

— И верите вы в меня прям, как внучка, слабо.

— Дорогой мой, — Ясмин обводит его взглядом, который мог бы сжечь дотла целую деревню. — Я такие заговоры на кишечный дрыст знаю, что тебе никакая вера не поможет, — информирует Ясмин. — Ни моя, ни твоя, ни даже моей внучки.

Фильфиневич застывает. Выражение лица — между культурным шоком и дестабилизирующим негодованием в стиле «черт меня дернул сюда прийти».

И я, конечно, не выдерживаю. Хоть и прижимаю ладонь к губам, заливаюсь хохотом.

— Вот такой я рассчитываю видеть свою внучку рядом с тобой. Смеющейся, — подытоживает бабушка. — Так что разрабатывай план, Люцифер.

Он, кажется, только-только собирался что-то ответить, но по итогу прикусывает язык, видимо, решив, что споры с ведьмой не особо его захватывают. Вместо этого, скрестив руки на груди, мозолит меня взглядом.

Ясмин между тем принимает самый серьезный вид.

— У меня мало времени. Послушайте меня сейчас оба, — заостряя внимание на Диме, крепче сжимает мою ладонь. — Особенно ты, Люцифер.

Общее напряжение вмиг достигает максимума.

Дима сохраняет привычное хладнокровие, но по тому, как смотрит на бабушку, понятно: слушает крайне внимательно.

— Шесть раз вы пытались, но снова и снова выбирали боль. Ты, Владыка, ломал ее силой. А ты, Лия, забывалась в своей злости и губила себя из-за нее.

— Не только себя, — признаю я, не желая это больше замалчивать.

Ясмин, глядя на меня, только вздыхает.

Если бы у нее была возможность взять на себя часть груза моих ошибок, она бы, не задумываясь, это сделала. Но такой возможности нет, и мы обе это понимаем.

— Я видела все, что вы пережили, — шепчет Ясмин, слегка качая головой. Голос хриплый, пропитанный искренней усталостью. — Еще до вашей встречи видела. И боялась повторения. Понимая неизбежность, надеялась, что смогу предотвратить. Простите, — хрипит то, чего я совсем не ожидала. — Я не хотела, чтобы ты снова все это проходила, — обращается ко мне, и в глазах столько боли, что мне становится трудно дышать. — Чтобы снова из-за него умирала… Ментально и физически. Поэтому я стала препятствием. Не в первый раз.

Мою грудь с такой силой сдавливает, что кажется, будто весь внутренний мир рушится.

— Не в первый? — бормочу, совершенно не понимая, о чем говорит бабушка.

Она смотрит на меня с пугающим раскаянием.

— Ты не простишь мне… И правильно.

— О чем ты, Ясмин? — голос буквально крошится от сиплой слабости.

— В коме я увидела страшное… Я была твоей свекровью в вашей прошлой жизни, — оглушает признанием меня. А затем, для полной ясности, и Диму: — И твоей матерью.

Впрочем, он как раз потрясенным не выглядит.

А может, как обычно, хорошо скрывает свои эмоции.

Смотрю на Ясмин, чтобы столкнуться с вытекающими из первого заявления подробностями.

— Я опаивала тебя, — разбивая мне сердце, бабушка говорит именно то, чего я сильнее всего боялась. — Писала письма от вымышленной беременной женщины. Платила служанке, чтобы она мелькала с животом, когда ты в бреду…

По моим венам разливается