Тебя одну - Елена Тодорова

восприятие должно было притупиться. Но вместо этого я еще явственнее ощущаю себя заложенным в воск сканером: головка, ствол, выпирающие вены, вздутый семенной канал — все это отчетливо чувствую. И под этот рельеф, как под заданный шаблон, подстраиваюсь.

— Не сопротивляйся, — хрипит Люцифер, пробегаясь губами по моей шее.

Увязнув в его горячем, шумном и прерывистом дыхании, не сразу понимаю, на каком языке он говорит и чего хочет.

«О чем он вообще?» — недоумеваю, когда удается разобрать слова.

Я не сопротивлялась ни секунды. По крайней мере, сознательно.

А потом… Моей шеи касаются его зубы. Легко, почти ласково, но по моему телу разлетаются крошечные вспышки.

Господи…

Это никакие не мурашки. Это чертовы светлячки. И они бьют крыльями под моей кожей.

Достигнув дна, Дима замирает, чтобы надсадно перевести дыхание и переместить ладони на мои бедра. Этих действий достаточно, чтобы распирающее мое тело напряжение достигло пика.

Я ведь знаю, что сейчас начнется. Предвкушение катит вдоль моего позвоночника огненный шар.

Боже мой…

Выпустив безмерно натянутый, дребезжащий, словно выброс вулканического гейзера, стон, Фильфиневич с такой силой сжимает мои бедра, что в местах захвата возникает болезненное жжение.

Так он предупреждает: сейчас будет разнос.

Я готовлюсь. Готовлюсь отчаянно. Всем своим существом.

Но когда основная часть полового акта активизируется, внутри меня стартует такая контрабанда особо крупных партий грешного наслаждения, что я, вцепляясь в несчастный матрас зубами и когтями, так и так расхожусь вздохами, всхлипами и стонами.

Эти грубые, мощные и полные безумной страсти толчки в два счета меняют всю мою суть.

Я забываю о том, что я homo sapiens. Забываю о ненависти, презрении и прочих разногласиях. Забываю, что прямо под нами зияет пропасть.

Я в принципе думать не могу. Не могу говорить.

Наэлектризованный клубок пульсирующего удовольствия — вот, во что я превращаюсь. Все так масштабно из-за того, что я чувствую Диму не только в своей вагине, но и в каждом гребаном нерве своего организма. Успешной осаде поддается даже мой мозг. И Дима меня, я уверена, ощущает точно так же — всем своим существом. До последнего атома.

Я должна избегать подобного, как смерти. Найти внутри себя убежище. Стать отстраненной.

Должна.

Но вместо этого с яростным кайфом распахиваюсь навстречу этой бомбежке.

Плоть размокает, набрякает, катастрофически течет. Превращается буквально в месиво. Но, черт возьми, какое же чувствительное это месиво! Эрогенных точек — по миллиарду на каждый миллиметр.

— Д-и-м-а… — в стонах по буквам его имя раскатываю.

А он хватает мои трясущиеся руки и, притянув их к бесстыдно дергающейся в его звериных лапах попке, требует, чтобы я раскрыла себя еще шире.

— Держи максимально натянуто. Не отпускай, — напутствует, пока я, лихорадочно дергая стопами, подвываю в залитый моими же слюнями матрас.

И вот она — кульминация. Пресытившись невыносимо яркими и запредельно острыми ощущениями, мое порочное тело захлебывается. Доводя меня до сладкого ужаса, под влиянием этих конвульсий раздувается до невообразимых размеров. И, наконец, разрывается ослепительными фейерверками.

Мать вашу…

Это не просто оргазм. Это оглушительный взрыв, что сметает реальность, оставляя лишь первобытный экстаз.

Не имея возможности слышать хоть что-нибудь, только по тому, как пальцы Фильфиневича со свирепой силой вдавливаются мне в бедра, понимаю, что он тоже кончает.

О, Боже!

Когда начинаются разряды, в попытках соскочить с надрывными стонами бьюсь в припадке.

Он не отпускает. Продолжает насаживать на свой кол. Заставляет чувствовать.

Боже… Боже… Боже…

Сокращающийся брандспойт множит мой оргазм, размозжая попутно нервы, разрушая структуры и поджигая ядра клеток.

Я дергаюсь и дергаюсь… Бесконечно!

И Дима, Дима… Дима… Свалив на меня весь вес, содрогается так люто, что кажется, словно он утратил контроль над своим физическим телом. Каждая конвульсия усиливает мою агонию, запуская новую череду разрывных вспышек.

Все это настолько раздвигает границы реальности, что теряется связь с самим временем, с адекватным ощущением себя. Мир превращается в жесткую рубку света, звуков и нескончаемого трепета.

Я кричу — от удовольствия, боли, беспомощности перед этим ураганом.

Последняя мириада пульсаций, и все замирает. В тишине спальни остается лишь наше с Люцифером дыхание — громкое, сорванное, напрочь сбитое.

И именно в этот момент моя психика достигает той точки накала, когда терпеть что-то или кого-то больше нет возможности.

— Слезь с меня, — выцеживаю с такими резкими нотками, что сама себе удивляюсь. — Немедленно!

Хвала Богу, Фильфиневич не спорит. Молча сползает и, слегка пошатываясь, идет в сторону ванной.

— Моя очередь, — выкрикиваю, резво его обгоняя.

— Мне тоже надо, — вцепившись в дверное полотно, не позволяет, гад, закрыться. — Давай вместе, — нагло решает вопрос.

Но во взгляде что-то не то… Надежда? Не может быть!

— Рр-р-р, — с абсолютно ненормальным рычанием бью его по лапам. — У меня передозировка тебя, Фильфиневич! Нафиг с пляжа!

С грохотом притягиваю дверь и незамедлительно проворачиваю замок.

— Это мой пляж, если че! — орет мудак с той стороны и несколько раз трескает по полотну ладонями. — Сука.

— Продолжай напоминать мне об этом!

— И что будет?!

— Увидишь!

— Ага. Давай.

— Не спеши так... Это будет последнее, что ты увидишь!

Он еще чем-то гремит, но я встаю под распылитель и выжимаю полный напор. Температура воды еще не совсем комфортная, но я смело шагаю под ливень. Только бы смыть остатки проклятой лихорадки и дать телу хоть немного расслабиться.

Мысли не утихают. Но и сутью своей особо не донимают. Такой хаос в связи со всеми ощущениями творится, что вычленить что-то нереально.

Радуюсь состоянию шока как никогда сильно, потому что ресурса на то, чтобы проанализировать свое и Фильфиневича поведение, нет.

После душа задерживаюсь в ванной, чтобы полностью себя в порядок привести. В спальне — а точнее, в выходящей из нее гардеробной — только одеваюсь.

И вдруг… телефонный звонок.

Сердце заходится в панике, когда вижу, что вызов из больницы.

— Алло, — толкаю задушенно.

— Амелия Шмидт?

— Да, это я.

— Ваша бабушка пришла в себя.

Мир застывает. А после всей своей тяжестью на меня обрушивается.

— О, Боже… — все, что я вытягиваю, прежде чем зажимаю себе рот ладонью.

Таким образом сдерживаю рыдания. Но слезы ведь не остановишь. Скатываются.

За пару секунд беру себя в руки, конечно. Однако в разговоре все равно теряюсь. После завершения звонка все, что помню: в воскресенье часы посещений только до обеда.

— Что с тобой? — сначала слышу Фильфиневича, и только потом вижу.

Черт знает, сколько он в спальне находится…

— Ясмин пришла в себя, — сообщаю сдержанно.

Но, если честно, изнутри буквально разрывает, так хочу с ним поделиться. На волне этого желания несколько раз едва