Тебя одну - Елена Тодорова

А вообще… Зреет трешовый порыв — налететь на Диму с разбега.

Обнять.

Боже…

Ну, мне просто больше некого, разве нет?

Он почти улыбается, но при этом зачем-то морщится, словно запрещая себе проявить эмоции.

Надо же… Как и я.

Может, между нами не так много различий?

— Если я скажу, что мой член творит чудеса, сильно верещать будешь?

— Нет. Просто убью тебя, — давлю я, поражаясь тому, как слабо это звучит.

Вся злость куда-то разбрелась. Я так счастлива, что, глядя Фильфиневичу в глаза, не могу откопать ни грамма жести.

— Ладно. Тогда молчу, — протягивает, внимательно наблюдая за моими реакциями, словно прощупывая дальше границы. — Поехали, — добавляет совсем неожиданно.

Моргаю, не сразу соображая, о чем он.

— Куда?

— К Ясмин, — в его голосе больше уверенности, чем я ожидала.

— Ты что, всерьез?

— А ты думаешь, я тебя отпущу одну?

— Ах да… Забыла, — выдыхаю я с унынием, которое тоже нащупать не могу.

Да что со мной?!

— Поехали, — повторяет Дима.

А я, улавливая в его тоне нечто слишком странное, быстро увожу взгляд в сторону. Вроде как все оправданно — за сумкой бреду. Но в висках вдруг ошкуривается пугающая мысль: что-то изменилось.

— Лия? — зовет Люцифер. И я понимаю, что застыла посреди гардеробной. — Ты идешь?

— Да!

Схватив сумку, со смешанными чувствами семеню к выходу. Сталкиваться с Димой взглядами не очень хочется. А уж ехать с ним в одной машине — и подавно. Но выбора у меня нет.

А еще…

Нет сил на сопротивление.

Едва оказываюсь снова рядом с Фильфиневичем, по телу проносится волна электричества.

Что это?

Волнение? Страх? Нечто похуже?

Понятия не имею.

Знаю лишь то, что не могу смотреть дьяволу в глаза. И его взгляд выдерживать тоже необычайно трудно оказывается. Воздух то и дело заканчивается. Вместо него из легких рвется какая-то паль.

Что за дурь еще…

Сводит с ума.

22

Все возвращается на свои места. Все, но не я.

© Амелия Шмидт

Опасения, что дорога в больницу станет очередным испытанием не только для моей расшатанной нервной системы, но и для ставшего болезненно чувствительным тела, оправдываются.

Все именно так, как я и предполагала. И даже хуже. Невыносимо.

Да уж, опасения — это вам не мечты. Они, черт возьми, всегда сбываются. Такой вот суровый закон мира. Но, если выбраться из роли жертвы, можно постигнуть логику: опасения имеют под собой реальную почву. На пустом месте не возникают.

Интуиция — сила. Мечты — пустая блажь.

На панели значится двадцать градусов, а мне кажется, словно меня на вертеле жарят. То, что скинула куртку, никак не спасает. Правда такова, что рядом с Фильфиневичем мое тело не способно удерживать комфортную температуру. Вокруг нас будто дымовая завеса пережженных чувств стоит. Открой хоть все окна настежь, эту проклятую химию не выветрить.

Но до критических отметок атмосфера накаляется, когда расщепляется то странное и, несомненно, мистическое ощущение нереальности происходящего, которое я поймала во время последней близости.

— Боже…

Глухой выдох, и пелена спадает полностью.

Все возвращается на свои места. Все, но не я.

Я с Люцифером. Я в самом деле снова с ним.

Не номинально.

На клеточном уровне. На базе атомов. И еще дальше… На глубине духа.

А он, реагируя на мой выдох, еще имеет наглость спросить:

— Что не так?

— Да все! — выпаливаю я, со старта повышая голос. Жаль, эмоции его и ломают, превращая в сиплую пародию на крик. — Все не так! Абсолютно все! Я… Ты… Мы… — чтобы тормознуть рвущееся из нутра еще более позорное продолжение, аж губы кусаю.

Фильфиневич же, словно нарочно, не спешит заполнять паузу.

— Я твои ребусы разгадывать не подписывался, — толкает не слишком заинтересованно, уделяя, как и прежде, основное внимание дороге. Оценивая ситуацию, перестраивается в левый ряд и увеличивает скорость. Лишь после этого, мазнув по мне острым взглядом, требует: — Давай как-то больше букв.

— Знаешь… Твое отношение… — дроблю я напряженно. — Если бы я была пилой, завелась бы с пол-оборота.

— Повезло, что ты не пила, — хамовато резюмирует Дима. Без тени улыбки. И ладно бы, закончил на этом. Но нет же, добавляет: — И так же виртуозно заводишься в другом смысле.

Ввиду того, что он владеет не только моим телом, но и темной стороной души, реакция на эти слова ожидаемая: искрящееся тепло затапливает низ моего живота, поднимается волной вверх и, добравшись до лица, летит снова вниз, чтобы выбросить из-под кожи колючие, как крохотные шипы, мурашки.

— Это низко, — шепчу сердито и отрывисто, вцепляясь ладонями в сиденье. В груди нарастает какая-то дикая тяжесть — горячая, плотная, пронзительная. Она вытесняет из моих легких воздух и переполняет их той самой дурью, которая вызывает у меня галлюцинации. Сердце тем временем несется так остервенело, будто загнанный в гонку на выживание зверь. — В мире нет ничего хуже твоих пошлых намеков.

Люцифер бросает в мою сторону не взгляд… Электромагнитный импульс. И я начинаю потрескивать, как пресловутая тарелка с золотой каймой в микроволновке.

— Ты прекрасно знаешь, что есть.

— Х-хо-рошо, — соглашаюсь затянуто, отчаянно пытаясь вернуть себе контроль. И исправляюсь: — Нет ничего отвратительнее.

Дима, поджав губы, отворачивается.

— Так что там с Богом? Какой инсайт поймала? — задвигает он сухо.

В голосе по-прежнему ни грамма вовлеченности. Напротив, тон становится еще более отстраненным. Вопросы заданы, лишь бы меня ковырнуть.

С жаром моргаю. С жаром, потому что глаза вдруг наливаются влагой.

Когда я стала такой уязвимой?

Черт возьми…

— Куда мы едем с пустыми руками? Нужно что-нибудь купить для Ясмин, — выдавить это нейтрально стоит огромных усилий.

Фильфиневич задерживает на мне взгляд. В глубине кипучих зрачков мелькает что-то похожее на досаду.

— Что именно? — уточняет, меняя полосу движения. — Цветы?

Представив реакцию бабули, не могу сдержать усмешку.

— О, нет. Лучше что-то полезное. Фрукты, может. Или… — осекаюсь, видя, как приподнимаются уголки его губ.

Дыхание перехватывает.

В этом нет ничего удивительного. Я отвыкла от его улыбки. А он, судя по тому, как отозвался, отвык от моей.

Секунды три похожи на вспышку в вечности. А потом — бах, и все возвращается на круги своя. В салоне снова два настороженно ощетинившихся хищника сидят.

— Заедем в гипермаркет, — информирует Люцифер коротко.

— Спасибо, — благодарю механически.

И наступает тишина.

В этой тишине мне до тошноты стыдно. В этой тишине мне до дрожи страшно. В этой тишине я тону.

Вернувшийся к своим полномочиям мозг принимается за беспощадный анализ происходящего. Выхватывая из памяти каждый неловкий миг, каждую несвоевременную эмоцию, каждое неподобающее действие,