Тебя одну - Елена Тодорова

Лишь на подъезде к больнице нетерпение перед встречей с Ясмин становится достаточно сильным, чтобы вытеснить те жалкие волнения, которые я проживаю, находясь рядом с Фильфиневичем.

Успокаиваю себя еще и тем, что совсем скоро удастся на какой-то час от него избавиться.

И вдруг он, заглушив двигатель, ставит перед фактом:

— Я с тобой.

23

Чувства, которые рождаются вместе с этими мыслями, заставляют мое сердце сжиматься в остром смешении страха, волнения и совершенно непривычного смущающего тепла.

© Амелия Шмидт

Двор больницы, холл, коридоры… И только в лифте, когда створки закрываются, меня осеняет, будто по голове кто-то ударил.

Фильфиневич не стыдится меня.

Кручу этот пазл и так, и сяк, но уложить его в настоящую картину мира удается не сразу. Ведь это Фильфиневич! Самовлюбленный, высокомерный, брезгливый нарцисс, разделяющий людей на статусы! Он всегда относился ко мне как к «служанке», «зверушке», «проблемной собственности». Однажды, когда я по глупости решила, что Люцифер зовет меня сходить куда-нибудь вместе, он рассмеялся и заявил, что мы вдвоем в обществе — это невозможно. В тех редких случаях, когда мы пересекались случайно, он делал вид, что не знает меня.

А теперь…

Он не просто рядом. Он целует меня на виду у всех. Без тени стеснения и каких-либо сомнений.

Это переворачивает все мои представления о нем.

Сложно поверить. Еще сложнее понять. Но, хоть Фильфиневич и отрицал подобное на словах, держится он так, словно мы на равных. Словно я… его осознанный выбор.

Чувства, которые рождаются вместе с этими мыслями, заставляют мое сердце сжиматься в остром смешении страха, волнения и совершенно непривычного смущающего тепла.

— Че такая бледная? — выдергивает меня из раздумий Дима.

Говорит, как всегда, так, будто ему лень произносить слова, но вот в глазах бескомпромиссно читается напористое стремление проникнуть в самую глубину моего сознания. Внимательный и цепкий, его взгляд буквально каждую мою черту сканирует, явно не желая упустить ни единой детали.

— Раньше ты видел во мне исключительно служанку, словно я ею родилась и ею умру, — предъявляю я, стараясь звучать рассудительно.

Из-за того, что Фильфиневич продолжает скрупулезно инспектировать мое лицо, начинает казаться, будто стены трясущейся на подъеме кабины сжимаются.

Делаю шаг назад, чтобы прислониться к холодному металлу спиной.

Господи…

Разве мое тело может стать противоборствующей силой? И я это понимаю. Но все равно сражаюсь, как привыкла — до последнего.

Люцифер зеркалит.

Разница лишь в том, что он, в отличие от напряженной меня, привалившись к стенке лифта, выражает ту же скуку. Эту демонстративную надменную скуку, которая так меня бесит.

— Неправда, — отмахивается небрежно, всем своим видом показывая, что эта тема не стоит ни минуты его времени.

— Правда, — настаиваю я.

Фильфиневич молчит. Прикусив уголок губ, самую малость щурит глаза и молчит.

Что транслирует взглядом — понять еще труднее теперь. Но внутри меня возникает ощущение, что его самообладание начинает потрескивать, как лед над бурной рекой.

— Ты не можешь знать, что я видел в тебе, — раскладывает по четким слогам после короткой, но ощутимой паузы. Голос звучит тверже, а взгляд цепляется крепче. — Что показывал, да. А что видел и чувствовал — нет.

Меня передергивает. Сердце бьется в горле. По телу рассыпаются искры.

— И в чем смысл? Жить и не быть настоящим?

Люцифер с места не двигается, но вербально атакует незамедлительно.

— А ты типа была когда-то настоящей?

Пошел он к черту!

Игнорирую.

Вместо того, чтобы обсуждать свою фальшь, подчеркиваю низость его поведения:

— Помню, как ты стремался, что кто-то догадается о наших внештатных отношениях. И как потом изводил меня своей больной ревностью.

— Было. Не отрицаю. Эго болело.

Это не то, что я ожидала услышать. Но я и так в таком раздрае, что удивляться некогда.

— Ты так боялся признать, что я тебе нравлюсь. Только и делал, что меня оскорблял, — голос хрустит, словно ломающаяся ветка, и, в конце концов, срывается. Набирая в легкие воздух, отскакиваю от стены и устремляюсь вперед, словно собираюсь кинуться на Фильфиневича с кулаками. — Служанка, зверушка, шлюха… — перечисляю то, что удается вспомнить. Глаза Димы темнеют, взгляд тяжелеет, но прерывать он меня не пытается. — Сейчас еще хуже обо мне думаешь, из борделя ведь забрал! — распаляюсь пуще прежнего. — Но зачем-то целуешь на публике. И продолжаешь отрыгивать свои навязчивые мысли о свадьбе.

Последнюю фразу он не выдерживает. Шагает ко мне, останавливаясь на расстоянии дыхания.

— А ты? — толкает низко, превращая этот вопрос в атаку. — Что ты обо мне думаешь?

Мое сердце стучит так бешено, что действуя по уму, следовало бы свернуть разговор и заняться поиском кардиологии. Немедленно.

— Думаю, что ты… — слова цепляются за горло, отказываясь его покидать. — Думаю, что ты не знаешь, чего хочешь!

В глазах Люцифера столь острые эмоции загораются, что я едва держусь, чтобы не отвернуться.

— Ошибаешься, Шмидт, — произносит он хрипло. Лицо выглядит каменным, как и большую часть времени, но в этой маске появляется едва заметная трещина. — Я знаю.

— И чего же? Ты у Чары, еще когда впервые заявил о женитьбе, перед друзьями вел себя так, будто меня не существует!

— Я пытался держаться в стороне! — взрывается он, и голос становится низким, наполненным странной смесью злости и боли. Дальше цедит с давлением: — На то были причины.

Лифт останавливается.

Двери медленно открываются, впуская яркий свет и любопытные взгляды.

— Мне напомнить, сколько раз ты по мне прошлась? — невозмутимо вопрошает Фильфиневич, загоняя меня в краску. — И до. И после.

Фыркнув, будто мне не то что не жаль, а даже плевать, резко покидаю кабину.

Он догоняет уже в коридоре.

— Ты же в курсе, как к тебе относится моя бабушка? — задавая этот вопрос, не только меняю тему, но и ненавязчиво подготавливаю к тому, что может выдать Ясмин.

— В курсе, — отсекает Дима.

Несмотря на снующих туда-сюда людей, напряжение между нами практически не спадает.

— Ну вот и… — подгоняемый дыханием голос слишком обличительно частит, но я не могу это исправить. — Посиди у палаты.

— Нет уж, — отказывается он. — Возможно, это единственный шанс застать старуху без стандартного набора для проклятий, — прикидывает с намеренной легкостью, словно это шутка. И, прежде чем я успеваю среагировать на «старуху», выносит вердикт: — Зайду.

На посту нас встречают исключительно приветливо.

— К Ясмин Шмидт? — спрашивает улыбчивая медсестра до того, как мы представляемся.

И узнает она, конечно же, Фильфиневича. Не меня. Хотя именно я родственница! И именно я была здесь, оббивая пороги, десятки