Нелюбушка - Даниэль Брэйн

– Познакомься, Любанечка, это его сиятельство князь Убей-Муха, – проглотив оскорбление, процедила побледневшая сестра, и я похолодела.

Его должны были не пустить в имение, или я что-то неправильно поняла? Где Софья, ее кто-нибудь предупредил?

Глава двадцать третья

Ни единого сомнения, отчего сердечко бедной Софьи дрогнуло. Даже я смотрела на князя как на добычу.

Девушки-девушки, слетаются точно мухи на… огонь, и не отвадишь, не оторвешь. К счастью, Софья разумна.

– Любовь Платоновна Веригина, – представилась я, как мне мнилось, с долей прохладцы, но сердце шарахалось так, словно мне и в самом деле каких-нибудь двадцать. – Экономка в доме ее сиятельства. Чем могу служить вашему сиятельству?

Благословенное показушное подобострастие, как много можно при желании скрыть за раболепной улыбкой!

– Его сиятельство приехал просить развода, – опередила князя Наденька, и я многозначительно подняла бровь. Ожидаемо, Софья на это рассчитывала, но для чего князь сообщил об этом моей сестре? Она не красавица была и до того, как мать своротила ей нос, пусть милее княгини, но не настолько, чтобы такой бравый парень терял при виде нее берега.

– Я отлучалась по делам, ваше сиятельство. – Я не имела ни малейшего представления, верно ли я веду беседу, отвечаю ли как положено, и на реплику сестры не повернула головы. – Обождите, я узнаю, где ее сиятельство. Наденька, идем со мной.

Иди-иди, мелкая дрянь. Не успели мать присыпать землей, как ты хвостом крутишь, но я упрекала ее меньше в первом и больше во втором. Все еще сияя, но с каждым шагом тускнея, сестра последовала за мной и, едва я закрыла дверь, ринулась в атаку.

– Не тебе, Любашенька, меня стыдить! – зашипела она, хотя я рта раскрыть не успела. – Князь разводится!

Короткая, но звонкая и отрезвляющая пощечина оказалась средством действенным. Темные глаза Наденьки налились слезами, губы пустились вскачь.

– Это ты как последняя блудная девка трясешь своим богатством перед мужем своей благодетельницы! – припечатала я и опять подняла руку, но передумала. – Поди к себе, прикройся и не забывай, что ты в этом доме прислуга! А потом займись, чем велела ее сиятельство, и не показывайся на глаза, вечером я все проверю!

Я специально говорила громко, чтобы князь слышал. Во-первых, бесстыдство – нагло флиртовать с мужем Софьи, которая буквально нас спасла. Их отношения – их дело, мое – поставить на место зарвавшуюся сестру. Во-вторых, я знала то, что не знала дуреха-Наденька: с князем лучше держать дистанцию, потому я дождалась, пока она, сдавленно рыдая, не скроется, и добежала до холопской.

– Где ее сиятельство? – напустилась я на мужиков. – Живо разузнайте, да не говорите про то никому, кроме меня! И пусть ждет меня, в дом не идет… Мартына Лукича сыщите, Матрена, а ты собирай ее сиятельству все, чтобы в ските укрыться. Танюшку позови, поможет.

Почему князя пустили в дом? Или он никого не спрашивал?

– Мартын Лукич! – я так налетела на несчастного старика, что чуть не сбила его с ног. – Где ее сиятельство, Мартын Лукич?

Софья в это время уже вставала с постели, слуги были предупреждены, что делать в случае приезда князя, так что же пошло не так?

– На верховой прогулке они, Любовь Платоновна, – отозвался Мартын, и был он удручен происходящим не меньше меня. – Послать, что ли, за ней, чтобы в скит тотчас ехала?

– Я уже распорядилась, – успокоила я его, но мне самой было ой как далеко до спокойствия. – Кто впустил его, знали ведь, что нельзя впускать!

Старик сокрушенно махнул рукой.

– Я и впустил, Любовь Платоновна. Ее сиятельство повелели пустить, ежели явится с разводом. А раз с разводом явился, за поверенным надо в город слать, прикажете?

– Шлите. И флигель отправьте готовить.

Я распахнула дверь в зал, где скучал князь. Хорош, ничего не скажешь, даже в роскоши дома Софьи он смотрится как бриллиант в неподходящей оправе. Я подозревала, что Софья однажды в сердцах велела дворне пустить мужа с известием о разводе, быстро пожалела об этом решении, но не предупредила меня и не отменила свой же наказ прислуге – кто поймет этих женщин?

– Ваш флигель готов, ваше сиятельство, – солгала я, но это пара минут, ну десять. – Обед вам принесут, я распоряжусь.

– Э-э… – князь смерил меня презрительным взглядом – то ли мой живот вызывал у него омерзение, то ли то, что я, дворянка, в прислугах. – Потрудитесь разыскать ее сиятельство, любезная, у меня срочное дело к ней.

Я проглотила и небрежное обращение, будто я была дворничихой или извозчиком, и покровительственный тон. Выигрывает тот, чье самолюбие удовлетворяет конечный результат, а не секундное превосходство.

– В этом доме никто не указ ее сиятельству, – с притворным сожалением объявила я. – А вот ее приказы исполняют неукоснительно, а посему, ваше сиятельство, не заставляйте мужиков бросать вилы, чтобы выталкивать вас вон. Право, мужикам на то плевать, на то они и мужики, а вот мне будет неловко звать их и напоминать о княжеской воле.

Насколько я успела узнать мужиков, плевать им не было, они бы передрались еще за право пнуть его сиятельство лаптем лично. Убей-Муха, несмотря на весь свой ослепительный лоск, смекнул, что дворня на расправу может быть скорой, особенно если ей выдать карт-бланш.

Дверь открылась, на пороге возник величавый Мартын, и я торжественно провозгласила:

– Проводите его сиятельство во флигель, Мартын Лукич. Готов он?

– Готов, Любовь Платоновна.

А врет старикан – одно загляденье.

– Сию секунду, Любовь Платоновна, – принял мою игру Мартын. – Пожалуйте, ваше сиятельство, там вам удобно будет, да и привычно.

– Да, и сразу ко мне, Мартын! – напомнила я, впрочем, это было излишне.

Я наблюдала за ними из окна. Настороженная, хмурая дворня выглядывала из укромных мест, навстречу Мартыну Лукичу и князю шли с полей уставшие девушки, Убей-Муха застыл, замер и Мартын, князь сказал ему что-то, Мартын, по-видимому, возразил, и это очень не понравилось князю.

Он выхватил нагайку – или нечто подобное – и так стегнул старика, что тот не удержался на ногах. Девушки завизжали и кинулись врассыпную, князь, не оглядываясь, быстро пошел прочь.

Путаясь в юбке, задыхаясь, поддерживая живот, рискуя растерять свои бесценные бумаги, я бросилась к Мартыну Лукичу. Вокруг уже выли девки, сбегались бабы и мужики, и я, растолкав всех и обмирая от ужаса, протиснулась к Мартыну.

– Дедушка! – я рухнула на колени, и мне было, наверное, больно, но я не чувствовала боль, только злость, топившую с головой, душившую