Нелюбушка - Даниэль Брэйн

Мартын Лукич сидел на земле, и по лицу его катились крупные слезы, на щеке наливался алым след от удара. Давясь рыданиями, я обняла старика и уткнулась носом в его седую макушку.

– Ничего, ничего, Любушка, дочка, – шептал Мартын, гладя меня по руке. – Верой-правдой сызмальства служил, прежний барин разве что оплеухой награждал…

– Я клянусь, – проговорила я, обводя мутным от слез взглядом собравшуюся притихшую дворню, – эта тварь приговор себе подписала! Отнесите Мартына Лукича в его комнату, да пусть о нем как следует позаботятся!

Парни и мужики легко подняли старика, побежали в дом, мне помогли встать девки и бабы, и я все еще воспринимала реальность сквозь алую гневную пелену, и сердце мое билось так, что впору было пощадить себя в моем состоянии. Меня хватило лишь на то, чтобы положить руку на живот.

– Всех девок и молодух, – выдавила я сквозь зубы, – немедля услать на работы в поля, куда угодно. Чтобы пока этот выро… князь здесь, я одних старух тут видела. Настя! Настя, поди ко мне. Пойдем со мной.

Софьи все не было, и я понадеялась, что она рванула в скит. Не страшно, дворня знает, где это, а местные монашки ей с голоду умереть не дадут. Проходя мимо комнаты Мартына Лукича, я заметила через щель в неплотно закрытой двери, что возле него хлопочет Ефимия, а Аннушка сидит у старика на руках, и выглядит он молодцом и улыбается моей малышке.

Я тебя со свету сживу, выродок, за то, что ты ударил беззащитного, зависящего от тебя старика. Как – не знаю, но помяни мое слово, у меня хватит на это хитрости, закалки, подлости и сил. Ты плохо знаешь, кто такая эта никчемная беременная прислуга, и плохо знаешь, на что она способна, если ее как следует обозлить.

В своей комнате я задрала юбку, развязала ленточку, придерживавшую бумаги, вытащила нужный мне лист и примотала обратно все как было – с животом невероятно сложные манипуляции! – открыла шкатулочку и вынула оттуда мешочек. Это все, что я заработала у Софьи, но Насте нужней. Я не прощу себе никогда, если князь до нее доберется. Только не это.

– Держи, – печально сказала я, и мне было жалко не денег, черт с ними, деньги я наживу. – Ты грамотная, читать умеешь. И сильная, ты все сможешь. Бери вольную, бери деньги и уезжай отсюда как можно дальше прямо сейчас.

Настя сжимала грамоту, но не смотрела в нее. Она была в растерянности и замешательстве, и она не ожидала от меня, конечно, такого поступка.

– Уезжай, – повторила я сварливо. – Ради памяти батюшки моего, ради памяти батюшки своего собирайся и уезжай. Со станции подводы до города идут, беги туда.

– Барышня… – жалобно пролепетала Настя, но мне некогда было ее слушать.

– Прощай. Я никогда не забуду, что ты для меня сделала.

Я выскочила за дверь и буквально столкнулась с Матреной. Глаза ее были как плошки, лицо бледное.

– Что еще стряслось? Говори!

– Барыня, Любовь Платоновна… Ой, не ходите туда! – Матрена повисла на мне, оказавшись препятствием крайне внушительным, у меня даже ноги подкосились. – Барыня приехали, приказали тотчас за барином слать. Злые они, Любовь Платоновна! Ой злые! Что же творится, боги нас хранящие, уберегите!

Я старалась стряхнуть ее с себя, не тут-то было, Матрена была полна решимости не пустить меня к Софье. Какое-то время я, вся красная, пыталась ее от себя оторвать, мимо нас пробежала легкими шагами Настя и выскочила на улицу, я наконец одержала над Матреной верх.

– На что ее сиятельство злится?

– Я ведаю! – чуть не рыдала Матрена, заламывая руки. – Она Танюшке оплеуху дала! Та только шляпку взять хотела! А вы…

– А я, а за меня не переживай.

Несмотря на бахвальство, меня потряхивало. Я помнила страх Софьи и догадывалась, что в прежние разы она избегала мужа, а теперь ее мотивы переменились, и так как внешних причин я не видела или не знала, предположила, что Софья что-то решила для себя.

Разговор шел на повышенных тонах, и, разумеется, дворня прилипла к дверям, ну как обычно. Еще вчера мне пришлось бы расталкивать прислугу, но сейчас все расступились, стоило мне появиться. Я прошла к дверям, распахнула их резким ударом, и сердце мое колошматило так, что ребра болели.

Гнев – сильнейшее чувство, когда вопят «я его ненавижу», я нетактично хохочу. На такие эмоции рассудка надолго не хватит.

Софья и князь о чем-то спорили, но едва я вошла, они замолчали, князь галантно указал Софье на кресло, а она без всяких капризов села и оправила юбки, что для нее было нехарактерно. Ее лихорадило присутствие князя, но точно так же она была недовольна, что я пришла.

– Что вам, Любовь Платоновна? – осведомилась она сухо, а я стремилась докричаться до нее. Мысленно, а это заведомо идея паршивая. – Не изволите ли обождать?

Я облизала губы и прикусила язык. Сказать все как есть – за мной никогда не заржавеет, но черт бы побрал эту аристократию и их привычки не выносить сор из избы.

– Вы просили зайти, как только вернетесь, ваше сиятельство, – пробуя каждое слово как тонкий лед, сказала я. Не могла же она забыть о своих слезах, о своих просьбах, она вспоминать не могла те жуткие несколько дней рядом с этим человеком.

Софья не переставая мотала головой, и в ее желании выставить меня вон не было ничего нарочитого.

– Я вчера просила, не зная, что князь приедет, – обронила она. – Если у вас срочное дело, то говорите, нет – так оставьте нас одних и проследите, чтобы дворня не беспокоила.

Она не смотрела на мужа, но она его не боялась, весь ее вид излучал нетерпение и нравящуюся мне решимость, и отчего-то я подумала, что смерть моей матери, а может, и жертва Насти, а может, и моя жертва прежде того запустила какую-то череду поступков, на которые раньше никто так легко отважиться не мог.

Софья собирается убить князя? Она сумасшедшая, или ей за убийство ничего не грозит.

– Я в полном распоряжении ваше… – опять начала я, лишенная возможности даже корчить страшные рожи в надежде, что Софья одумается. Князь уставился на меня, глаз не сводил, и я уговаривала себя забыть о его существовании.

– Подите вон, Любовь Платоновна, – уже не пряча раздражение, велела мне Софья. – После вас позову.

Я вышла, и не оставалось сомнений, что дворня расслышала каждое слово.

– Хотите, барышня, мы с Танюшкой с той стены слушать будем? – простодушно спросила у