Я пересоберу ваш мир - Натали Карамель

— Заплатил треть. Остальное — при получении.

Он помог мне с покупателями, и к вечеру мы продали почти всё. Последний мойщик ушёл к молодой женщине, которая долго сомневалась, а потом сказала:

— Муж не узнает, так что пусть.

Я улыбнулась.

— Не узнает.

Она спрятала покупку в корзину и ушла, оглядываясь.

Григорий убирал палатку — складывал складные столы, сворачивал тент, упаковывал оставшиеся ящики. Я забралась в спальную палатку, села на свою лежанку.

Достала карандаш, бумагу.

Рука потянулась сама. Я чертила.

Посудомоечная машина.

Я думала о ней давно. На станции мы мыли посуду в специальных шкафах — загрузил, нажал кнопку, через минуту готово. Здесь женщины скребли тарелки часами. Лена жаловалась на руки — они трескались от щёлочи.

Можно сделать механизм. Вращающиеся щётки, подогрев воды, сливной насос. И кристалл для сушки. Всё просто.

Просто — на бумаге. А в жизни нужна медь для труб, сталь для щёток, кристаллы для нагрева. И время. Много времени. Я вздохнула и продолжила чертить. Однажды — сделаю.

Я чертила линии — одну за другой. Шестерёнки, рычаги, поддоны.

— Барышня! — голос Дмитрия возле палатки. — Вылезайте! Ужинать!

Я вздрогнула. Сунула чертежи под лежанку. Поправила платье, вылезла.

Дмитрий стоял у костра, улыбался.

— Григорий Ильич, Мира, идите к нам. У нас тут суп остался, хлеб свежий. Вместе веселее.

Григорий посмотрел на меня. Я кивнула.

Мы сели у их костра. Алексей разливал суп по мискам, Дмитрий резал хлеб.

— Ну, хвастайтесь, — сказал Алексей. — Как торговля?

— Всё продали, — ответил Григорий. — Почти. Пару големов осталось, но их дома продадим.

— А у нас всё, — Дмитрий вздохнул. — Даже образцы увезли.

— Это хорошо, — Григорий кивнул. — Значит, ярмарка удалась.

— Удалась, — согласился Алексей.

Дмитрий откусил хлеб.

— А может, нам всем завтра вместе ехать? — спросил он. — Вместе веселее, да и безопасней. Дорога длинная.

Алексей посмотрел на брата, потом на Григория.

— Я не против, — сказал он. — Если вы не возражаете.

Григорий помолчал.

— Не возражаю, — сказал он. — Вместе так вместе.

Я опустила взгляд в миску.

Мы ели, говорили о пустяках. О ценах, о погоде, о том, что в следующем году надо будет брать больше товара. Дмитрий шутил, Алексей улыбался. Григорий рассказывал, как в прошлом году чуть не попал под дождь.

Я молчала. Слушала.

Иногда ловила взгляд Алексея. Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то, от чего внутри становилось тепло.

Я отворачивалась.

Не время. Не сейчас.

Когда стемнело, мы разошлись по палаткам.

Я лежала на лежанке, смотрела в потолок. Григорий ворочался рядом.

— Деньги мы получили хорошие. Ярмарка удалась, — сказал он.

Я кивнула. Он помолчал.

— Но мне не нравится, как Соколовы к нам подбираются. Слишком активные. Слишком дружелюбные. Я не верю в совпадения.

— Я знаю, — сказала я.

— Ты с ним гуляла, — он посмотрел на меня.

— Он сам подошёл, — сказала я.

— Я знаю, — он вздохнул. — Но ты будь осторожна. Он не простой. И ты не простая. Он ищет. Чувствует.

Я промолчала.

Григорий вздохнул.

— И ещё, — сказал он. — Надо думать о доставке. Големов много заказали. Сами не довезём. Наймём кого-нибудь.

— Наймем, — сказала я.

— Ладно, — он отвернулся к стене. — Спи.

Я лежала, смотрела в темноту.

Завтра мы едем домой. Вместе с ними. С Алексеем.

Я закрыла глаза.

— Глупая, — прошептала я. — Глупая.

Но сердце стучало громко. И мне казалось, что оно отвечает: «Не глупая. Живая».

Глава 29. Звёзды.

Глава 29. Звёзды.

Дорога назад была спокойной.

Телеги тянулись одна за другой, лошади шли мерным шагом. Небо было ясным, солнце светило, но не жгло. Ветер дул в спину, пахло травой и дорожной пылью.

Я смотрела на поля, на перелески, на далёкие деревни. В моём мире — будущем — таких пейзажей почти не осталось. Там всё было застроено, заасфальтировано, залито бетоном. А здесь — земля, трава, живые изгороди. Пространство. Воздух, который можно пить.

«Может, в этом что-то есть», — подумала я. Может, не всё надо улучшать. Иногда лучшее, что можно сделать — оставить как есть.

Я поймала себя на этой мысли и удивилась.

Григорий дремал на козлах, Дмитрий устроился в кузове и тоже клевал носом. Тишина стояла такая, что слышно было, как жуки стрекочут в траве.

Я любила тишину. На станции её не было — только гул двигателей. В карантине — тоже. В академии — крики, смех, топот. А здесь, на дороге, между городом и домом — настоящая тишина. Не та, что в шкафу, когда ждёшь смерти. А та, что позволяет думать.

Алексей ехал впереди. Я видела его спину, затылок, иногда — поворот головы, когда он оглядывался. Наши взгляды встречались редко. Он быстро отводил глаза.

К вечеру добрались до того же трактира, где ночевали по пути туда.

— Место знакомое, — сказал Григорий, останавливая лошадь.

— И хозяин тот же, — добавил Дмитрий. — Надеюсь, баня топится.

Мы поужинали, поднялись в комнату. Та же маленькая комната на четверых. Григорий уснул быстро, засопел. Дмитрий тоже — через минуту.

Алексей лежал на своём топчане, не спал. Я чувствовала это.

Я тоже не спала.

В голове крутились мысли. О мастерской, о заказах, о стекольщике. О том, что через два месяца у нас будут новые окна — и никто с улицы не заглянет. О том, что Лена, наверное, заждалась. О том, что Страж, наверное, исправно нёс службу.

А потом — о нём. О том, как он смотрел на меня у костра. О том, что сказал: «С вами невероятно интересно». О том, что Дмитрий, кажется, ничего не замечает — или делает вид. О том, что я, кажется, перестала бояться Алексея. И это страшно.

Я не имела права расслабляться. Он — конкурент. Он — угроза. Но когда он рядом, я забываю об этом.

«Ты дура, Мира», — сказала я себе. «Самая настоящая дура».

Но от этого не легче.

Я ворочалась, сбивала одеяло. Григорий вздохнул во сне, пробормотал что-то про Лену. Дмитрий захрапел громче. Алексей лежал тихо, но я знала — он не спит. Его дыхание было слишком ровным для спящего.

Я встала. Тихо, чтобы никого не разбудить,