Есть такая вероятность - Юлия Устинова

Я уворачиваюсь.

— Привет, — цежу, возмущенно выкатив на него глаза.

Если он не охренел, то как это называется?

— С праздником, — он мне цветы протягивает.

И я беру их только затем, чтобы побыстрее скрыться от любопытных глаз, ведь на нас весь магазин пялится.

— Идем.

Опустив букет вниз, небрежно машу им, предлагая Панину следовать за мной.

На каком-то автопилоте открываю кабинет и скидываю куртку прямо на стул. Туда же бросаю сумку и цветы.

Никита не спеша раздевается и вешает свою верхнюю одежду на спинку другого стула. В свойственной ему манере сразу же задирает рукава джемпера, поправляет часы.

— Твой зам — молодчага такой, как цепной пес, Надь, — со смехом произносит. — Не пущу, говорит в кабинет без Надежды Сергеевны, хоть режьте меня, — без приглашения на стул усаживается. — Как ты тут быстро всех выдрессировала. Узнаю твой стиль.

— Зачем ты приехал, Никит? — встав позади своего кресла, берусь за спинку руками.

— Не за чем, а за кем, — поправляет, усаживаясь поудобнее и широко разведя колени. — За тобой, конечно. — Улыбнувшись, хулигански мне подмигивает. — Домой поехали?

— Куда домой? — зачем-то уточняю.

— К нам. Я квартиру взял в Сириусе. Сто пятьдесят квадратов. Ремонт кучерявый. Две детские. И спальня с видом на море. Помнишь, ты мечтала? — склонив голову, глубже всматривается в мое лицо.

— С новосельем, что ли? — язвительно вывожу.

— Отметим ещё, — снисходительно бросает он. — Я… — И вдруг тушуется, умолкает, прочищает горло. А это совсем не в повадках Панина. Его уверенностью можно на бирже торговать. — Ладно… — все же возвращает себе прежний настрой. — Ты же знаешь, Надька, я не умею красиво задвигать. Давай, родная, завязывай. Побегала от меня, наказала, все доказала. Пора как-то эту свистопляску заканчивать.

— В каком… смысле? — отражаю несколько растерянно.

Вижу, как Никита заводит руку за спину и тянется к дубленке. Не сразу попав во внутренний карман, шарит в нем и наконец извлекает предмет, о назначении которого гадать не приходится.

Это красный ювелирный футляр.

— В смысле — женой моей станешь, — распахнув бархатные створки, Панин мне кольцо демонстрирует и ставит открытую коробочку на стол. — Я от тебя больше никуда, никогда, Надь. А ты от меня. Не отпущу тебя больше.

Я равнодушно мажу взглядом по украшению.

— И давно у нас в стране разрешено многоженство? — отпускаю очередную колкость. — Я что-то пропустила?

— Ясное дело, что я развелся, Надь, — Никита укоризненно глаза закатывает. — Это потребовало времени и нервов. Поэтому сразу не смог приехать. Ждал официальный развод. Чтобы не на словах. Иначе ты бы не захотела меня слушать.

— С чего ты решил, что это неактуально?

— Надь… — он качает головой. — Ну хочешь, на колени встану?

— Нет, не хочу, — я перекладываю букет на стол.

— Я же серьезно, Надь, — выжидающе смотрит.

Я тянусь через стол к коробочке, захлопываю ее и двигаю пальцем от себя.

— Убери это отсюда.

— Да и правда, — прыснув, Никита хватает футляр и швыряет его на пол. — Хер с ним. Другое куплю, раз не нравится.

— Узнаю твои дешевые понты, — опираюсь локтями о спинку кресла.

Он усмехается.

— Картье, между прочим.

— Ну, тогда недешевые.

Панин поднимается, шаркая, доходит до центра кабинета. Развернувшись, возвращается к столу. Огибает его. Я не шевелюсь, даже не смотрю на него, но краем глаза вижу, как он надо мной нависает.

— Надь, я знаю, что облажался, но ты же мой человечек… — пробует взять за руку, но я ему не позволяю. — Надь. А я — твой. Ну вот у кого-то сразу совет да любовь. У нас так… — руками разводит. — Да, я вел себя, как говнюк, и мы столько времени потеряли, но зато уже и огонь, и воду, и я все понял, ну правда, давай начнем заново… — он снова пробует ко мне прикоснуться.

Я отшатываюсь.

— Огонь и воду? Ты врал мне! Ты сказал, что инициировал развод, а сам продолжал с ней спать! Ребенка заделал!

— Не будет ребенка, — мрачно сообщает. — Она сделала прерывание.

— А что так? Хватило ума не рожать от тебя? — огрызаюсь.

— По медицинским показаниям.

— Мне ее пожалеть? — бросаю без какой-либо женской солидарности. — Или тебя?

— Да не надо никого жалеть, Надь, — пеняет Никита. — Просто давай попробуем.

— А я больше не хочу с тобой пробовать! — отражаю звонко.

— Разлюбила? — недоверчиво усмехается.

— С другим попробовала.

— И как впечатления?

— Новые. Классные.

— Не сочиняй, — самодовольно произносит. — Ты с кем попало не спишь. Ты же только по любви, Надь. По большой и чистой.

— А, может, я влюбилась?

— Серьезно? — не верит. Он двигается ближе и осторожно подносит руку к моему лицу, чтобы отвести волосы. И, когда переносит прядь мне за плечо, взгляд у него омрачается. — М-м… — тянет со злорадным одобрением. — Зачетный синяк.

И тут я понимаю, что он увидел еще не до конца сошедший с шеи Димкин засос. Прошло чуть больше недели. Кровоподтек уменьшился, конечно, и побледнел, но не настолько, чтобы у кого-то могли возникнуть сомнения о природе его происхождения.

— Да, мне тоже понравилось, — снова прикрываюсь волосами.

Панин отходит, шумно усмехается и начинает суетиться.

— Значит все-таки ебаря тут нашла, — расхаживает по кабинету. — И кто он, если не секрет?

— Секрет.

— А еще строила из себя обиженную… — бросает обвиняюще. — Или, может, ты мне и раньше того… — кивает в сторону.

— Что? Рога ставила? — озвучиваю то, на что у него язык не повернулся. — Да постоянно, Никит.

— Хватит кривляться! — рявкнув, вынуждает меня замереть. И снова приближается в два широких шага. Я увожу лицо в сторону. — Нос воротишь? А, ну-ка, родная, напомни мне, кто тебя в люди вывел? Ты теперь все можешь себе позволить, да? А давно ли? Кто тебя тянул? Дорожку кто пробивал? — за локоть берет. — Забыла? Забыла, чья ты?

— Нет, не забыла, — дернувшись, освобождаюсь. — Такого благодетеля еще надо поискать.

— Вот, значит, как заговорила, — злится.

Понимает, что я его не похвалила. А как раз наоборот — дерьмом облила.

— Я знаю, что ты продвигал другого директора на свое место.

— Сазонов настучал? — догадывается. — Вечно лезет не в свое дело. Все никак не успокоится, что ты меня выбрала, а не его.

— Да он уже успокоился, Никит.

Усмехаюсь. Белочка Панина на почве ревности к Сазонову — вещь непроходимая.

— В каком смысле — уже? — врезается в меня бешеным взглядом. — Поебывает тебя, что ли?

— Вон пошел отсюда, — на дверь киваю. — Или сейчас гэбээровцев вызову.

— Серьезно? — кривовато улыбается.

Опять не верит.

— Сомневаешься?

— Ух какая! — довольно хрипит, гоняя по мне сальным взглядом. — Я тебя такую даже больше буду любить, Надь.

— Куда уж больше? — иронизирую. — По гроб жизни