Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай

Алиса сказала это тихо.

Не торжественно. Не зло. Даже не с той холодной победной улыбкой, которую я уже научилась ненавидеть почти культурно. Она сказала так, будто вручила мне чужой ключ и теперь ждала, когда я сама открою дверь, за которой давно сидел мой страх.

Удобная женщина.

Я стояла у окна в коридоре строгого здания, где только что взрослые люди обсуждали детские сердца так, будто их можно было аккуратно разложить по папкам, и вдруг почувствовала: Алиса ударила не по мне сегодняшней.

Она ударила по той Вере, которая когда-то пришла в дом Ветровых через чёрный ход с мокрым подолом, чужой собакой и отчаянным желанием быть нужной. По той Вере, которая слишком быстро научилась понимать, когда Ася вот-вот расплачется, когда Марк прячется за колючестью, когда Роман молчит не потому, что ему всё равно, а потому что он не умеет иначе.

По той Вере, которая однажды поставила свою зелёную кружку на кухне и сама не заметила, как начала возвращаться к ней, будто это было не место работы, а место, где её ждут.

— Вы очень точно выбираете слова, — сказала я.

Голос у меня прозвучал ровно. Почти хорошо.

Алиса чуть наклонила голову.

— Потому что знаю Романа.

— Возможно.

— Вы думаете, я ревную?

— Думаю, вы умнее, чем просто ревновать.

Она усмехнулась.

— Комплимент?

— Наблюдение. У нас в доме это популярный жанр.

— В вашем доме?

Вот она.

Маленькая поправка.

Тихая иголка.

Я могла сказать: да, в нашем. Могла сказать: в доме, где дети сами решают, кто им близок. Могла сказать: если Ася нарисовала меня внутри, а вас у калитки, это не моя вина.

Но слова не вышли.

Потому что внутри уже расползалась другая мысль: а что, если Алиса права не вся, но достаточно?

Роман действительно боялся потерять детей.

Роман действительно предложил мне статус невесты не в романтическом порыве, а в кабинете, рядом с документами, после письма от представителей Алисы.

Роман действительно сначала пытался оформить моё место, а уже потом научился спрашивать, хочу ли я сама.

Роман действительно часто спасал то, что любил, самым привычным способом: контролем, правилами, решениями, красивыми формулировками, которые можно положить в папку и подписать.

А я?

Я могла сколько угодно шутить про динозавровую дипломатию, но правда была неприятной: рядом с детьми я становилась очень удобной.

Я умела смягчить Романа при Асе. Умела перевести Маркину злость в разговор. Умела сделать завтрак живым. Умела сказать комиссии слова, которые Роман не смог бы произнести так тепло. Умела быть мостом там, где взрослые построили забор.

А мосты, как известно, редко спрашивают, удобно ли им стоять между берегами.

— Вы молчите, — сказала Алиса.

— Проверяю, где у ваших слов ядро правды, а где украшение.

— И как?

— Украшение дорогое. Ядро неприятное.

Она посмотрела на меня почти с уважением.

— Вы не глупая.

— Удивительно, правда? Для временной эмоциональной конструкции.

— Это сказала не я.

— Но вам понравилось.

Алиса отвела взгляд к окну. За стеклом был серый день, машины, мокрый тротуар и люди, которым повезло не быть частью семьи Ветровых прямо сейчас.

— Я не хочу, чтобы дети снова привязались к женщине, которая однажды поймёт, что ей слишком тяжело, — сказала она.

— А вы не думаете, что это уже случилось? Только не со мной.

Она резко посмотрела на меня.

Вот теперь попала я.

И, если честно, пожалела. Не потому что фраза была неправдой. А потому что это был удар ниже той линии, которую я сама себе обещала не переходить.

— Простите, — сказала я. — Это было лишнее.

Алиса медленно выдохнула.

— Нет. Это было честно.

Мы замолчали.

Две женщины у окна. Одна когда-то ушла из этого дома и теперь пыталась вернуться так красиво, чтобы не видеть, сколько за её спиной осталось пустоты. Другая пришла туда случайно и теперь боялась, что её случайность слишком быстро назвали судьбой.

— Роман не плохой человек, — сказала Алиса.

— Я знаю.

— Он может любить. Но у него любовь часто похожа на проект спасения.

Я не ответила.

— Сначала он спасал семью правилами, — продолжила она. — Потом детей — идеальным домом. Теперь, возможно, спасает себя вами. Вы для него не просто женщина, Вера. Вы доказательство, что он ещё может быть другим.

Вот это было больно.

Потому что я сама думала почти то же самое, только запрещала себе формулировать.

Если я рядом, Роман учится смеяться.

Если я рядом, дети легче говорят.

Если я рядом, дом становится живым.

А если я уйду?

Он снова закроется?

Дети снова решат, что взрослые уходят, когда становится сложно?

Или все наконец поймут, что Вера Соколова — не несущая стена чужой семьи?

— А вы чего хотите, Алиса Викторовна? — спросила я тихо. — Не от комиссии. Не от Романа. Не от меня. От себя.

Она посмотрела на меня долго.

И впервые за весь разговор не нашла быстрого ответа.

— Вернуться к детям, — сказала она наконец.

— Или вернуть себе право называться их матерью?

Её лицо стало жёстче.

— Осторожнее.

— Я стараюсь. Но сегодня, кажется, все решили говорить правду.

— Я хочу шанс.

— Тогда не начинайте его с того, что ломаете доверие к людям, которые уже рядом с детьми.

— А вы не стройте доверие на его вине.

Мне снова нечего было ответить.

Потому что моя вина тоже была рядом.

Не такая, как у Романа. Не такая, как у Алисы. Но была.

Я боялась признать, что хочу остаться не только из-за детей.

Я боялась признать, что когда Роман просит “не уходи сейчас”, я слышу не угрозу своей свободе, а то, что меня наконец не удерживают, а выбирают.

И одновременно боялась, что это выбор не меня, а моей функции.

— Мне пора, — сказала я.

— Конечно.

Я уже сделала шаг, когда Алиса добавила:

— Вера.

Я остановилась.

— Если вы останетесь, требуйте от него не красивых жестов. Требуйте невозможного для него — чтобы он выбрал вас не тогда, когда вы нужны. А тогда, когда вы неудобны.

Я не повернулась.

Потому что не хотела, чтобы она увидела моё лицо.

— Спасибо за совет, — сказала я.

— Это не совет.

— А что?

— Предупреждение от женщины, которую он когда-то