Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай

исчез, когда стало трудно. И если ты становишься таким человеком, уже нельзя сказать: “Извините, моя роль закончилась”.

Я почувствовала, как Роман смотрит на меня.

— Мне не всё равно, — сказала я. — И именно поэтому я не хочу быть красивой картинкой, невестой для слухов, удобной женщиной для репутации или временной эмоциональной конструкцией. Я хочу, чтобы Марк и Ася жили там, где взрослые хотя бы пытаются говорить правду. Не всегда красиво. Не всегда сразу. Иногда с ошибками, списками, ссорами, испорченными сырниками и пятнами на платье. Но пытаются.

Председатель сделала пометку.

— Как вы оцениваете состояние детей в доме Романа Андреевича?

Я посмотрела на детей.

Не на Романа.

— Они не беззаботны, — сказала честно. — Было бы неправдой сказать, что им всё легко. Марк слишком рано научился защищаться и защищать Асю. Ася слишком быстро надеется на то, что взрослые наконец останутся. Но в доме Романа Андреевича они не боятся говорить. Спорить. Злиться. Отказываться от подарков. Просить сказку. Задавать вопросы, от которых взрослым хочется спрятаться под стол. Для меня это признак не идеальной, а живой семьи.

— И роль Романа Андреевича?

Я повернулась к нему.

— Он учится быть отцом не только через решения. Через присутствие. И это даётся ему тяжело.

— Вы считаете, он справляется?

Я не стала отвечать быстро.

Потому что “да” было бы слишком просто.

А “нет” — слишком несправедливо.

— Я считаю, он начал справляться честнее, чем раньше, — сказала я. — И детям это важно видеть. Не идеального отца. А отца, который признаёт, что ошибался, и всё равно остаётся.

Роман не опустил взгляд.

Но я увидела, как он с трудом удержал лицо спокойным.

Потом председатель спросила, хотят ли дети что-то сказать.

Ася сразу спряталась за папку.

Марк посмотрел на стол.

Алиса чуть подалась вперёд.

Роман не двинулся.

Я тоже.

Никто не должен был подталкивать их к правде, даже хорошей.

— Не хочу, — сказал Марк.

— Хорошо, — ответила председатель.

Он помолчал.

Потом поднял голову.

— Хотя нет.

Ася посмотрела на него огромными глазами.

Роман замер.

Марк встал.

Неуверенно.

Слишком маленький для этой комнаты, слишком взрослый для своего возраста и слишком упрямый, чтобы показать, что ему страшно.

— Я не готовил речь, — сказал он.

— Это необязательно, — мягко ответила председатель.

— Хорошо. Потому что речи обычно врут лучше обычных слов.

Один из членов комиссии кашлянул.

Я прикусила губу.

Марк посмотрел на Романа.

Потом на Алису.

Потом на меня.

— Папа раньше был… — Он нахмурился. — Очень папа строгого режима.

Ася тихо сказала:

— Это правда.

Марк продолжил:

— У нас было много правил. Не плохих. Просто слишком много. Иногда казалось, что если я что-то чувствую не по расписанию, то это неудобно. Папа не был злым. Он просто думал, что если всё контролировать, то ничего плохого не случится.

Роман сидел совершенно неподвижно.

Но я знала, как больно ему слушать это от сына.

— А потом пришла Вера, — сказал Марк. — Сначала она тоже была странная.

— Спасибо, — пробормотала я.

Марк бросил на меня быстрый взгляд.

— Но нормальная странная. Она не делала вид, что у нас всё идеально. И не делала вид, что папа всегда прав. И не делала вид, что мы маленькие и ничего не понимаем. Она спорила. С папой, с кашей, с Ингой Павловной, с Семёном, хотя Семён чаще побеждал.

Ася хихикнула.

Даже напряжённая комната чуть выдохнула.

— Вера не заменила нам семью, — сказал Марк уже тише. — Она помогла нам снова стать семьёй. Не новой. Не купленной. Не идеальной. Нашей. Папа был строгим. Но он учится. Иногда плохо. Иногда ужасно. Но учится. И если кто-то скажет, что он просто делает картинку, это неправда. На картинке он бы не сидел на полу у двери, когда мне было плохо. Потому что это неудобно и некрасиво. А он сидел.

Роман опустил взгляд.

Совсем ненадолго.

Но я увидела.

Алиса тоже.

— И ещё, — добавил Марк, — я не хочу, чтобы взрослые спрашивали, кого мы выбираем. Это глупый вопрос. Дети не должны выбирать между взрослыми, которые сами всё усложнили.

Тишина.

Марк сел.

Быстро, будто боялся, что если останется стоять ещё секунду, то всё сказанное станет слишком настоящим.

Ася потянулась и взяла его за рукав.

Он не отдёрнул руку.

— Я тоже хочу, — сказала она тихо.

Председатель повернулась к ней.

— Ты хочешь что-то сказать?

Ася встала вместе с папкой.

И сразу посмотрела на меня.

Я улыбнулась ей так спокойно, как смогла.

Она открыла папку и достала рисунок.

Большой лист.

Дом.

Не такой, как раньше.

Этот дом был кривоватый, широкий, с большим окном на кухне. На крыше сидел Семён. На крыльце стоял Роман без галстука. Марк был нарисован с тетрадью. Я — с зелёной кружкой. Алиса — тоже была.

Я вздрогнула.

Ася нарисовала Алису сбоку у калитки. Не внутри дома. Но и не за забором. С цветком в руке.

— Это наш дом, — сказала Ася. — Он неидеальный. У нас иногда пятна. И папа иногда говорит как дверь. И Марк колючий, но не всегда. И Вера боится слова “мама”, потому что оно большое. И Алиса… — Она посмотрела на мать. — Алиса тоже может приходить, если не будет делать больно.

Алиса побледнела.

Роман закрыл глаза на одну секунду.

— Я не хочу выбирать, — сказала Ася. — Я хочу, чтобы взрослые перестали тянуть меня за сердце в разные стороны. Потому что оно у меня одно. Но большое.

Я уже не пыталась удержать лицо.

Бесполезно.

Марк смотрел в стол.

Роман смотрел на дочь так, будто его только что лишили последних оправданий и одновременно подарили шанс.

Председатель приняла рисунок.

Очень аккуратно.

— Спасибо, Ася.

— Его надо вернуть, — сразу сказала она. — Там Семён.

— Конечно.

После детей говорить стало почти невозможно.

Но взрослые, к сожалению, всегда умеют продолжать после того, как дети сказали главное.

Были вопросы. Много вопросов.

К Роману — о его расписании, участии в школьной жизни, о том, как он планирует выстраивать общение детей с Алисой.

К Алисе — о её прежнем участии, о причинах редких визитов, о том, как она видит постепенное восстановление связи.

Ко мне — о моих обязанностях, границах, проживании, соглашении, оплате, личном статусе. Представительница Алисы