Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай

— На меня?

— На вас, на публикацию, на собственную сумку, на Даню с его булочками, на вашу ревность, на свою слабость к мужчинам, которые учатся просить в самый неподходящий момент.

— Это длинный список.

— У меня хороший учитель. Марк бы гордился.

Роман посмотрел на мою сумку.

— Можно я поставлю её обратно?

— Нет. Пусть стоит. Как символ моей независимости, временно оставшейся на ночь.

— Хорошо.

Он уже повернулся к двери, но остановился.

— Вера.

— Да?

— Я не хочу, чтобы слушание стало причиной, по которой вы окончательно почувствуете себя инструментом.

— А станет?

Он ответил не сразу.

— Алиса попытается сделать именно это.

— Тогда не дайте ей помочь мне в это поверить.

Роман кивнул.

И ушёл.

А я осталась в гостевой рядом с собранной сумкой, которая выглядела так, будто тоже не до конца понимала, уезжает она или входит в состав семьи на правах чемоданного свидетеля.

Утром пришла дата.

Не громко, не драматично.

Обычным сообщением на телефоне Романа, после которого он вошёл на кухню с таким лицом, что Марк сразу отложил ложку.

— Причина уже в прихожей? — спросил он.

Ася подняла голову от тарелки.

— Какая причина?

— Взрослая, — сказал Марк.

Роман сел за стол.

Не во главе.

Рядом с детьми.

Я заметила это сразу и почему-то крепче сжала чашку.

— Дату назначили, — сказал он.

Инга Павловна, стоявшая у столешницы, перестала перекладывать салфетки.

— Когда? — спросила я.

— Через три дня.

Ася нахмурилась.

— Это скоро?

— Да, — ответил Роман.

— А что будет?

Он посмотрел на меня.

Не за подсказкой.

Скорее чтобы убедиться: мы говорим вместе.

— Будет закрытая встреча, — сказал он. — Там взрослые, которые должны понять, как сделать для вас с Марком лучше.

Марк усмехнулся.

— Нас снова будут обсуждать без нас?

— Нет, — сказал Роман. — Вас могут спросить, если вы захотите говорить.

Марк замер.

— Нас?

— Да.

— А если не захотим?

— Не будете.

— А если захотим, но скажем не то, что удобно взрослым?

Роман посмотрел на сына.

— Тогда скажете правду.

Марк прищурился.

— Ты уверен?

— Нет. Но это правильнее.

Ася тихо спросила:

— Алиса там будет?

— Да.

Она опустила взгляд в тарелку.

Семён, сидевший рядом с её чашкой, казался возмутительно спокойным для участника таких событий.

— И Вера? — спросила она.

— Если сама захочет, — сказал Роман.

Все посмотрели на меня.

Вот оно.

Моё место снова превратилось в вопрос. Только теперь на него смотрели не юристы, не Лидия, не Алиса и не чужие люди из публикаций.

Дети.

— Я буду, — сказала я.

Ася выдохнула.

Марк быстро опустил глаза, но я успела увидеть: ему тоже стало легче.

— Зачем? — спросил он.

Не резко.

Проверяя.

— Потому что меня могут спросить, что я вижу в этом доме, — сказала я. — И я хочу ответить сама, а не ждать, пока кто-то придумает за меня.

— Что ты ответишь?

Я посмотрела на Романа.

На Асю.

На Марка.

На Ингу Павловну, которая делала вид, что поправляет салфетки, хотя слушала так внимательно, будто от моего ответа зависела судьба фарфора.

— Что дом у вас невозможный, — сказала я. — Сложный, шумный, местами опасный для скатертей, но живой. Что дети здесь смеются, спорят, злятся, рисуют, прячут камешки, заводят динозавров на ответственные должности и имеют право говорить взрослым неудобную правду. А ещё что ваш папа не идеальный.

Роман тихо сказал:

— Это будет сильное начало.

— Я ещё не закончила. И что он учится.

Марк посмотрел на отца.

— Это правда.

Ася кивнула:

— Он уже почти не спорит с холодильником.

— Я никогда не спорил с холодильником, — сказал Роман.

Мы все посмотрели на него.

Он помолчал.

— Громко.

Марк записал что-то в тетрадь.

— Пункт девятнадцать: папа уточняет степень спора с бытовой техникой.

Инга Павловна закрыла глаза.

— Завтрак, — сказала она. — У нас всё ещё завтрак.

И дом снова на минуту стал почти нормальным.

Три дня прошли странно.

Не быстро и не медленно.

Как будто время ходило по дому в мягких тапках, заглядывало в каждую комнату и проверяло, кто боится сильнее.

Роман почти не уезжал в офис. Работал из кабинета, но дверь чаще оставлял открытой. Иногда я проходила мимо и видела, как он сидит над документами, а на краю стола лежит не папка Климова, а Асин рисунок с домом, где крыша была кривая, зато все стояли рядом. Марк заметил тоже, но ничего не сказал. Только однажды написал в тетради: “Папа использует рисунок как антистрогость”.

Ася готовила “важный рисунок для взрослых, которые будут решать”. Она каждый раз прятала лист, когда в комнату входил Роман, и показывала только Семёну.

— Он объективный, — объясняла она.

— У него пластмассовое лицо, — сказал Марк.

— Зато он не перебивает.

— Сильный аргумент.

Марк делал вид, что не готовится.

Это у него получалось особенно плохо.

Он ходил по дому с новой тетрадью, садился то на лестнице, то на подоконнике, то на кухне, записывал, зачёркивал, хмурился и отвечал на все вопросы коротким “ничего”. В какой-то момент я села рядом с ним на ступеньку.

— Ничего — это длинный текст?

— Что?

— Ты уже второй день пишешь “ничего”. Видимо, очень объёмная тема.

Он закрыл тетрадь.

— Я не буду говорить.

— На встрече?

— Да.

— Хорошо.

— Ты не будешь уговаривать?

— Нет.

— Почему?

— Потому что твоя правда не обязана быть выступлением.

Он смотрел на меня с подозрением.

— А если они спросят?

— Можешь ответить. Можешь отказаться. Можешь сказать, что взрослые сами виноваты и пусть сами выкручиваются. Правда, последнюю формулировку Климов может пережить тяжело.

Марк почти улыбнулся.

— Я не хочу помогать папе выигрывать.

— Понимаю.

— И Алисе не хочу.

— Тоже понимаю.

— А если я скажу, что папа был плохим?

Мне захотелось сразу возразить.

Сказать: “Он не был плохим”.

Но Марк не спрашивал про Романа.

Он спрашивал, можно ли ему быть честным, даже если честность кого-то ранит.

— Тогда скажи, что было плохо, — ответила я. — Только не забывай сказать, что изменилось. Если изменилось.

Он долго молчал.

— Изменилось.

— Тогда ты уже