Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай

— Какая удача для безопасности.

Даня тихо сказал:

— Я, пожалуй, пойду.

— Не надо, — сказала я слишком быстро.

Роман заметил.

Конечно, заметил.

— Вера, — его голос стал ниже, — нам нужно поговорить.

— Нам действительно нужно поговорить. Но не потому, что вы приехали проверять, с кем я пью чай.

— Я приехал не проверять.

— Тогда зачем спрашивали “одна”?

— Потому что после вчерашнего слива любой человек рядом с вами может быть связан с публикацией.

Даня поднял руку.

— Могу предоставить биографию, рекомендации детского кружка и чек за булочку.

— Даня, — сказала я.

— Всё, молчу.

Роман не отвёл взгляда от меня.

— Я не знаю этого человека.

— А я знаю.

— Этого недостаточно.

Вот тут злость стала настоящей.

Не вспышкой.

Не капризом.

Твёрдой, горячей, очень ясной.

— Недостаточно для чего? Чтобы я могла сама решить, с кем разговаривать?

— Чтобы быть уверенным, что вам ничего не угрожает.

— Мне сейчас угрожает только ваше желание снова всё контролировать.

— Это не контроль.

— Разумеется. Это безопасность. Репутация. Ситуация. Риски. Выбор слов можете сделать сами, у вас богатый опыт.

Роман сжал челюсть.

Даня посмотрел на меня.

— Сокол, я рядом, но, кажется, это ваш разговор.

Я кивнула.

— Да. Спасибо.

Он достал из пакета маленькую коробку.

— Булочки. Для детей. Если уместно. Без скрытой стратегии. Обычные булочки.

Я взяла.

— Спасибо.

Роман смотрел на коробку так, будто в ней лежала не выпечка, а геополитический вызов.

Даня заметил, конечно.

— Если что, они с корицей. Корица не является вмешательством в семейный спор.

Я почувствовала, что сейчас либо рассмеюсь, либо начну кричать.

— Даня.

— Ухожу. Правда.

Он улыбнулся мне мягко.

— Позвони, если понадобится место без камер.

Эту фразу он сказал тихо.

Но Роман услышал.

Я увидела это по его лицу.

Даня ушёл, не оглядываясь.

Свободно.

Легко.

Так, будто в мире действительно можно просто уйти из тяжёлой сцены и не тащить за собой документы, детей, прошлое и чужую фамилию.

Роман смотрел ему вслед.

— Место без камер?

— Не начинайте.

— Он предлагает вам уйти?

— Он предлагает мне передышку.

— От чего?

— От всего этого.

— От меня?

Вот теперь в его голосе было не только раздражение.

Там был страх.

И это почти остановило меня.

Почти.

Но рядом всё ещё стояла его машина, его водитель, его приехавшая без приглашения забота, его сообщение “кого именно”, его привычка делать вид, что ревность — это система безопасности.

— Сейчас — да, — сказала я. — От вас тоже.

Роман медленно повернулся ко мне.

— Понятно.

— Нет. Вам не понятно. И не говорите этим голосом, будто уже закрыли вопрос внутри себя.

— Каким голосом?

— Голосом человека, который решил: “Вера под влиянием старого знакомого, эмоциональна, надо стабилизировать”.

— Я так не решил.

— Но могли бы. Вам это очень идёт.

— Вера, вчера вашу фотографию с детьми украли и выложили в сеть. Ваше имя привязали к моему. Алиса уже использует это против нас. Сейчас рядом с вами появляется человек, которого я не знаю, и предлагает вам “место без камер”. Я должен просто улыбнуться?

— Нет. Вы должны спросить меня как взрослую женщину, а не приезжать так, будто я нарушила режим прогулки.

— Вы не предупредили, что будете с ним встречаться.

— Потому что я не обязана предупреждать вас о каждой встрече.

— В нынешней ситуации—

— Вот! — Я ткнула пальцем в воздух между нами. — Нынешняя ситуация. Ваше любимое оправдание для всего. В нынешней ситуации я должна согласовывать, куда иду, с кем говорю, кто предлагает мне булочки и насколько свободно я дышу?

— Не утрируйте.

— Я не утрирую. Я чувствую.

Он замолчал.

Прохожие обходили нас, бросая любопытные взгляды. Прекрасно. Ещё не хватало второй публикации: “Избранница Ветрова спорит с ним у кофейни, рядом булочки неизвестного происхождения”.

— Садитесь в машину, — сказал Роман.

Тихо.

Но это был приказ.

Не просьба.

Даже если он сам этого не понял.

Я отступила на шаг.

— Нет.

Он сразу понял ошибку.

Но слово уже прозвучало.

— Я хотел сказать—

— Вы сказали именно то, что хотели. Просто не успели завернуть.

— Вера, здесь не место.

— А где место? В вашем кабинете? В машине? В доме, где дети слышат каждую паузу? Где мне удобнее быть спокойной?

— Я не требую от вас спокойствия.

— Требуете. Всегда. Просто раньше это называлось “порядок”, потом “безопасность”, теперь “ситуация”.

Он сделал вдох.

— Я ревную.

Я замерла.

Не потому что не знала.

Знала.

Именно потому что он сказал это вслух.

Среди улицы.

Рядом с машиной.

После того как почти приказал мне сесть.

Неловко, поздно, неправильно.

Но сказал.

— Поздравляю, — произнесла я. — Пункт Марка сработал.

— Это не отменяет рисков.

— А вот теперь снова испортили.

Он закрыл глаза на секунду.

— Я не знаю, как отделить одно от другого.

Вот это было честно.

И от этой честности мне стало больнее, а не легче.

— Тогда не начинайте с контроля, — сказала я тише. — Начните с того, что я не ваша собственность.

— Я никогда так не считал.

— Но ведёте себя так, будто мою свободу можно временно ограничить ради общего блага.

— Я боюсь, что вас втянут в удар по детям.

— Меня уже втянули. Но если вы начнёте решать за меня, кого мне видеть, я окажусь не рядом с вами, а под вашим управлением.

— Я не хочу управлять вами.

— Тогда не управляйте.

Он молчал.

В его лице боролись два Романа.

Один — старый, который знал, что делать: забрать, закрыть, защитить, выстроить правила, убрать риск.

Второй — новый, который уже понимал: если защитить человека так, что он потеряет право выбора, это не любовь.

Даже если очень страшно.

— Я отвезу вас домой, — сказал он наконец.

— К вам или ко мне?

Пауза.

— Куда вы скажете.

Вот.

Маленький шаг.

Не подвиг.

Но шаг.

Я посмотрела на коробку с булочками в руках.

На машину.

На Романа.

На собственное отражение в тёмном стекле, где я выглядела женщиной, которая устала быть частью чужих решений, но всё ещё не хочет уходить.

— К вам, — сказала я. — Я обещала детям