Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай

По живому.

— Роман, — сказала я уже тише, — я не могу быть частью вашей семьи, если для этого должна отдать право быть отдельным человеком.

— Я этого не прошу.

— Просите. Каждый раз, когда пугаетесь.

— Вера—

— Нет. Послушайте. Я не ваша сотрудница в этом разговоре. Не ваш риск. Не ваш актив. Не ваша избранница из заголовка. Не ваша будущая жена из чужих догадок. Я — я. У меня есть прошлое, знакомые, своя квартира, своя кухня, свои решения. И если вы любите… если вы чувствуете ко мне что-то настоящее, вам придётся научиться не держать меня.

Он смотрел на меня так, будто каждое слово было нужно и больно одновременно.

— А если я не умею? — спросил он.

— Тогда учитесь быстрее.

— Я пытаюсь.

— Пытаться — не значит требовать, чтобы все вокруг терпели последствия.

Он кивнул.

Медленно.

— Вы правы.

— Прекратите соглашаться так, будто это всё решает.

— Я не знаю, что ещё сделать.

— Поговорите с сыном.

— Сейчас он не будет слушать.

— А вы не начинайте с объяснений. Начните с извинения.

Роман посмотрел на лестницу.

— Он решит, что я слабый.

— Нет. Он решит, что вы взрослый, который умеет признать ошибку до того, как ребёнок перестанет ждать.

Он молчал.

Потом пошёл наверх.

Я осталась в холле одна.

Почти.

Потому что через пару минут из кухни выглянула Инга Павловна.

— Чай всё ещё возможен.

— Вы используете чай как миротворческий инструмент?

— В этом доме уже использовали динозавра как юридического свидетеля. Чай не хуже.

Я устало улыбнулась.

— Налейте.

На кухне было тихо.

Инга Павловна поставила передо мной чашку, а рядом — одну Данину булочку на маленькой тарелке. Никаких комментариев. Только булочка, аккуратная салфетка и её строгая забота, которая всегда делала вид, что она просто порядок.

— Инга Павловна, — сказала я, — а вы как думаете, можно быть рядом с семьёй и не потерять себя?

Она не ответила сразу.

Поставила чайник ровнее.

Поправила ложку.

Потом сказала:

— Если семья настоящая, она не должна требовать исчезновения человека. Только изменения порядка на полке.

— Это почти философия.

— Это хозяйственный опыт.

— А если полка сопротивляется?

— Значит, полка привыкла быть пустой.

Я посмотрела на неё.

Она смотрела на чашку, но я поняла: речь не о полке.

— Роман Андреевич всю жизнь считал, что если дорогую вещь поставить подальше от края, она не разобьётся, — сказала Инга Павловна. — С детьми этот метод не работает. С вами, подозреваю, тоже.

— Я не дорогая вещь.

— Именно поэтому метод особенно не работает.

Наверху хлопнула дверь.

Не сильно.

Но достаточно, чтобы я вздрогнула.

Через минуту по лестнице спустился Марк.

Один.

Лицо спокойное.

Слишком.

Он вошёл на кухню и увидел булочку.

— Это от Дани?

— Да.

— Можно?

— Конечно.

Он взял булочку, отломил кусок, сел напротив меня.

Инга Павловна тактично ушла к раковине, хотя было видно, что она не пропустит ни одного слова. В этом доме никто ничего не пропускал. Просто некоторые делали это с полотенцем в руках.

— Папа извинился, — сказал Марк.

— Хорошо.

— Плохо.

— Почему?

— Потому что я сначала не поверил.

Я молчала.

Он крошил булочку пальцами.

— Он сказал, что сорвался не из-за меня. Из-за себя. Из-за того, что ревнует и боится, что ты уйдёшь.

Я осторожно вдохнула.

— Он сказал это тебе?

— Да.

— И?

— И это было ужасно неловко.

— Верю.

— Я сказал, что взрослые должны решать такое без меня.

— Ты прав.

— А потом сказал, что если он снова всё испортит, я буду на стороне Аси.

— А он?

— Сказал, что это правильно.

Я почувствовала, как сердце сжалось.

— Марк…

Он поднял глаза.

И вот теперь я увидела, что спокойствие было тонким. Слишком тонким. Под ним — страх, злость, усталость и то самое детское отчаянное желание, чтобы взрослые наконец перестали рушить то, к чему дети успели привыкнуть.

— Ты уедешь? — спросил он.

— Сегодня?

— Вообще.

Я не стала отвечать сразу.

Он бы не простил быстрого красивого ответа.

— Я не знаю, как всё будет, — сказала я. — Но я не собираюсь исчезать.

— Это вы уже говорили.

— Скажу ещё. Столько раз, сколько понадобится.

— А если Даня предложит тебе жить без всего этого?

— Он уже предложил мне передышку.

Марк напрягся.

— И?

— Я приехала сюда.

Он смотрел на меня долго.

Потом тихо сказал:

— Я уже привык, что ты дома.

Вот оно.

Не “мы”.

Не “Ася”.

Не “папа”.

Я.

Марк.

Этот колючий, умный, ранимый мальчик наконец сказал не через список, не через сарказм, не через заботу о сестре.

Он сказал о себе.

Я не стала тянуться к нему.

Сначала.

Потом всё-таки спросила:

— Можно?

Он понял.

Сделал вид, что не понял.

Потом пожал плечом.

— Только без сцены.

Я встала, подошла и осторожно обняла его за плечи. Не крепко. Не как маленького. Просто так, чтобы он мог в любой момент выбраться.

Он не выбрался.

Сначала стоял деревянно.

Потом чуть-чуть, почти незаметно, прижался лбом к моему плечу.

— Я не хочу опять привыкать неправильно, — сказал он так тихо, что, возможно, услышала только я.

— Я тоже.

— Взрослые всё портят.

— Часто.

— Ты тоже взрослая.

— К сожалению.

— Значит, можешь испортить.

— Могу.

Он поднял голову.

— Странно, что ты это признаёшь.

— Я не хочу делать вид.

Марк смотрел на меня долго.

— Ладно, — сказал он наконец. — Тогда пока не уходи далеко.

Это было не просьбой.

Не приказом.

Не детским капризом.

Это было разрешение остаться ближе.

И оно оказалось важнее всех взрослых признаний за последние дни.

Вечером я всё-таки собирала сумку.

Не потому что решила уйти.

Именно это я повторяла себе, складывая в неё свои вещи из гостевой: щётку, свитер, блокнот, зарядку, Асин карандаш, который снова непонятно как оказался у меня, и записку “не уходи тихо”, которую я не смогла оставить на столике.

Я собиралась уехать к себе на ночь.

Побыть одна.

Не назло Роману.

Не в наказание.

Не потому что Даня предложил “место без камер”.

А потому что если я не выйду из этого дома хотя