Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай

кружка, не зелёная, обычная. Чашка с трещинкой на ручке. Рядом — стопка бумаг, забытый блокнот, карандаш, который Ася однажды сунула мне в сумку “на случай срочного рисунка”.

Я взяла карандаш.

Положила обратно.

Потом открыла телефон.

Сообщений было много.

От Романа: “Доехали?”

От Романа через две минуты: “Вера?”

От Марка с неизвестного мне номера, но я сразу поняла, что это он: “Если вы не ответите, папа начнёт управлять погодой”.

От Аси, видимо, с планшета под надзором Марка: “Ты дома? Семён волнуется”.

Я села на табурет и написала:

“Дома. Цела. Кухня не рада, что я редко появляюсь, но держится. Семёну передайте: я под наблюдением табуретки”.

Ответ от Аси пришёл почти сразу:

“Табуретка добрая?”

Я улыбнулась.

“Сложный характер. Как у Марка, но без тетради”.

Через минуту пришло:

“Марк сказал, что табуретка умнее некоторых взрослых”.

Потом от Романа:

“Спасибо, что написали”.

Я смотрела на эти слова.

В них не было “я же говорил”, “поздно”, “надо было ехать с водителем”, “я беспокоюсь”. Только спасибо.

Вот это и делало всё сложнее.

На следующий день я решила провести утро вне дома Ветровых.

Не целиком.

Только несколько часов.

Я честно предупредила Романа сообщением: “Мне нужно заехать по своим делам. К детям приеду после обеда”.

Он ответил через пять минут.

Пять.

Не сразу.

Я даже представила, как он сидит с телефоном, набирает десять вариантов, стирает девять, оставляет самый безопасный.

“Хорошо. Напишите, если нужна помощь”.

Не “где вы”.

Не “с кем”.

Не “это небезопасно”.

Прогресс.

Я почти гордилась им.

Вот именно “почти” и сгубило.

Я вышла из подъезда около одиннадцати. На улице было пасмурно, но без дождя. Воздух пах мокрым асфальтом, листьями и той самой городской свободой, которая не спрашивает, кто ты сегодня: няня, избранница, близкий человек семьи, женщина из публикации или просто Вера с сумкой и невыспавшимся лицом.

Я дошла до маленькой кофейни у угла.

Не потому что мне срочно был нужен кофе. Скорее потому что мне срочно было нужно место, где никто не называл меня частью семьи Ветровых.

И именно там меня окликнули.

— Сокол?

Я застыла.

Это прозвище я не слышала давно.

Так меня называл только один человек.

Я повернулась.

У окна стоял Даня Корнеев.

Высокий, чуть сутулый, в сером свитере, с шарфом, намотанным так небрежно, будто шарф сам решил участвовать в его образе без согласования. Тёмные волосы, улыбка тёплая, открытая, без скрытого расчёта. В руке бумажный пакет с булочками. На лице выражение человека, который искренне рад тебя видеть, а не уже мысленно оценивает, как это повлияет на семейное слушание.

У меня вдруг внутри что-то ослабло.

Не романтически.

По-человечески.

Как будто кто-то открыл форточку в комнате, где слишком долго обсуждали документы.

— Даня?

— Живая, — сказал он. — А я уже начал думать, что тебя унесло в мир богатых домов и динозавровых заговоров.

— Откуда ты про динозавров?

Он поднял брови.

— Сокол, ты вчера была во всех лентах. Там, конечно, динозавра почти обрезали, но я узнал по хвосту. Харизматичный парень.

Я закрыла лицо рукой.

— Даже ты видел.

— Я не просто видел. Я сначала не поверил, что это ты. Потом увидел выражение лица, с которым ты смеёшься над очень дорогим мужчиной, и понял: точно Соколова.

— Я не смеюсь над ним.

— Уже защищаешь?

— Не начинай.

Он поднял обе руки.

— Молчу. Почти. Пойдём внутрь? Я покупаю тебе что-нибудь горячее и делаю вид, что не заметил, как тебя назвали избранницей строгого миллионера.

— Миллиардера, если верить заголовкам.

— Прекрасно. Тогда булочка за мой счёт — мой вклад в социальное равновесие.

Я засмеялась.

Просто.

Без оглядки.

И от этого стало почти больно.

Мы сели у окна.

Даня был из моей прежней жизни. Той самой, где не было Романа Ветрова, семейных слушаний, Алисы, Лидии, Климова и детей, которые спрашивают, можно ли выбрать другую маму. Мы познакомились несколько лет назад на городском детском фестивале, где я помогала с организацией, а он вёл мастерские по самодельным куклам и теневому театру. Потом был сложный период, когда у меня резко закончилась работа, деньги и вера в то, что я хоть где-то нужна. Даня тогда не спасал меня красиво. Просто таскал коробки, чинил полку, приносил пироги от своей сестры и говорил: “Сокол, если жизнь развалилась, это ещё не значит, что у неё нет чувства юмора”.

Он никогда не требовал от меня быть легче, чем я есть.

И никогда не пытался оформить заботу в соглашение.

— Рассказывай, — сказал он, ставя передо мной чашку. — Только без версии для прессы. Я человек простой, прессу не перевариваю.

— Кратко?

— Кратко ты не умеешь. Но попробуй.

— Я работаю у Романа Ветрова. То есть уже не совсем работаю. То есть работаю, но подписала соглашение. Не такое. Почти не такое. Дети привязались. Я тоже. Бывшая жена оспаривает его роль в жизни детей. Юристы предложили показать стабильность. Потом появилась фотография. Потом её слили. Потом нас назвали купленной семьёй. И теперь я сижу здесь с тобой, потому что если ещё раз услышу слово “статус”, укушу кого-нибудь.

Даня молчал.

Потом сказал:

— Кратко у тебя действительно плохо.

— Я старалась.

— Зато ясно одно.

— Что?

— Ты влипла.

Я посмотрела на него.

— Спасибо за поддержку.

— Сокол, я не говорю “плохо”. Я говорю “влипла”. Разные вещи.

Он отломил кусочек булочки и задумчиво посмотрел на улицу.

— Мужчина хороший?

Я чуть не поперхнулась.

— Это не вопрос, который можно задавать так буднично.

— Можно. Я же не из его юристов.

— Он сложный.

— Это обычно значит “да, но я не хочу признавать”.

— Он невозможный.

— Ещё хуже. Значит, нравится.

— Даня.

— Что? Я старый знакомый, у меня лицензия на неудобную правду.

Я откинулась на спинку стула.

— Он хороший отец. Ошибающийся. Строгий. Контролирующий. Но хороший. Он учится. Медленно, неровно, иногда так, что хочется вручить ему учебник “Люди не проекты”. Но учится.

— А мужчина?

Я посмотрела в чашку.

— Опасный.

— Для кого?

— Для моей самостоятельности.

Даня рассмеялся.

— О, это серьёзно.

— Вот именно.

— А дети?

Я не улыбнулась.

— Дети — это вообще отдельная беда.

— Полюбила?

Я молчала.

Он кивнул.

— Понятно.

— Ничего тебе не понятно.

— Очень даже. Ты так молчала, когда в прошлом году