Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай

в доме бизнесмена срочно создают образ благополучия. Новая избранница, дети, уютная кухня — случайность или продуманная стратегия?”

Я смотрела на экран.

Сначала ничего не почувствовала.

Вот вообще.

Ни злости, ни страха, ни желания швырнуть телефон в ближайшую вазу, которую Инга Павловна потом оплакивала бы до конца сезона.

Просто смотрела.

На своё имя.

“Вера Соколова”.

На слово “избранница”.

На “купил”.

На “идеальная семья”.

На фотографию, где я смеялась по-настоящему, а чужие люди уже превратили этот смех в доказательство фальши.

— Вера, — сказал Роман.

Я подняла глаза.

— Кто слил?

— Выясним.

— Лидия?

— Не знаю.

— Тимур?

— Не знаю.

— Кто-то из дома?

— Вера.

— Нет, я просто перечисляю варианты, чтобы не начать кричать.

Он сделал шаг ближе, но не коснулся.

Правильно.

Если бы коснулся, я могла бы либо расплакаться, либо ударить его сумкой. Оба варианта были недостойны женщины с удачной улыбкой и растущей публичной ролью.

— Я это остановлю, — сказал он.

— Нет.

Он замер.

— Нет?

— Вы не остановите то, что уже случилось. Вы можете убрать публикацию, задавить канал, найти виновного, устроить Климову бессонную ночь, а Лидии — профессиональный кошмар. Но фотографию уже увидели.

— Мы снизим распространение.

— Роман, меня назвали вашей избранницей.

Он молчал.

— Не няней. Не близким человеком семьи. Не Верой, которая читает сказки и спасает Семёна от блинов. Вашей избранницей. И ещё частью купленной идеальной семьи.

— Вы не куплены.

— Я знаю.

— Дети знают.

— Надеюсь.

— Я знаю.

Вот теперь я посмотрела на него.

И увидела страх.

Не холодный. Не деловой. Не тот, который сразу превращается в план.

Живой.

Он боялся не публикации. Не Алисы. Не решения по детям.

Он боялся, что я сейчас отступлю.

И самое страшное — я сама не знала, хочу ли отступить.

Наверху раздались шаги.

Марк.

Он стоял на лестнице в домашней футболке, с телефоном в руке. Лицо у него было белым от злости.

— Я видел.

За ним появилась Ася.

— Что видел?

Марк резко спрятал телефон за спину.

Слишком поздно.

Ася посмотрела на нас.

Потом на Романа.

Потом на меня.

— Что случилось?

Я не успела ответить.

Телефон Романа снова завибрировал.

На этот раз сообщение пришло не от Лидии.

На экране высветилось:

“Алиса Викторовна”.

Роман прочитал.

Его лицо стало каменным.

— Что там? — спросила я.

Он не хотел показывать.

Но Марк уже спустился на две ступени.

— Если это про нас, не делайте вид.

Роман медленно повернул экран.

Сообщение было коротким:

“Теперь вы понимаете, почему я не верю в вашу новую семью?”

А ниже — ссылка на публикацию.

Ася спустилась ещё на ступеньку.

— Вера?

Я посмотрела на неё.

На Марка.

На Романа.

На телефон, где моё имя уже стояло рядом с его фамилией так, будто кто-то чужой решил за нас всех.

И впервые по-настоящему поняла: назад почти нет дороги.

Не потому что я подписала соглашение.

Не потому что Роман взял меня за руку.

Не потому что Ася нарисовала “Мама Вера”.

А потому что теперь весь мир начал называть меня частью этой семьи раньше, чем я сама успела решить, хватит ли мне смелости ею стать.

Ревность по расписанию

— Вера?

Ася стояла на лестнице босиком, в домашнем платье, с таким лицом, будто взрослые снова уронили что-то важное и теперь пытаются решить, можно ли сделать вид, что оно не разбилось.

Я посмотрела на неё.

На Марка, который сжимал телефон так, словно хотел не просто спрятать экран, а лично отменить весь интернет.

На Романа, рядом с которым воздух снова стал деловым, холодным и опасно собранным.

На собственное имя в чужом заголовке.

И поняла, что сейчас нельзя кричать.

Нельзя.

Даже если очень хочется.

Нельзя требовать у Романа немедленно найти виновного, нельзя хватать сумку и уходить, нельзя позволить Марку думать, что взрослые опять всё испортили и оставили детей смотреть на последствия.

А особенно нельзя смотреть на Асю так, будто её дом только что снова стал местом, где что-то решают без неё.

— Случилась взрослая глупость, — сказала я.

Марк резко фыркнул.

— Это не глупость. Это гадость.

— Согласна. Но для Аси пока начнём с версии “глупость”.

— Я не маленькая, — тихо сказала Ася.

Вот зачем дети так быстро учатся тем словам, которые взрослым потом некуда девать?

Я поднялась на несколько ступеней, чтобы оказаться ближе к ней, но не заставлять спускаться вниз. Внизу было слишком много телефонов, злости и чужих формулировок.

— Я знаю, что ты не маленькая, — сказала я. — Поэтому скажу честно. В сеть попала наша сегодняшняя фотография.

— Где Семён в блинах?

— Да.

Ася моргнула.

— Он был не в блинах. Он был рядом с блинами.

— Важное уточнение. Обязательно внесём в семейный протокол.

Марк не улыбнулся.

— Там написали, что папа купил семью.

Ася посмотрела на Романа.

Потом на меня.

— Нас купили?

Господи.

Вот за такие вопросы я готова была ненавидеть всех взрослых, которые ради громкого заголовка превращают ребёнка в товар, семью — в картинку, а обычный смех — в доказательство чужой подлости.

Роман шагнул к лестнице.

— Нет.

Голос у него был жёсткий.

Слишком.

Ася вздрогнула не от ответа, а от тона.

Я повернулась к нему.

— Роман.

Он понял.

Не сразу, но понял.

Сделал вдох.

Снял с лица ту самую броню, которую надевал каждый раз, когда хотел защитить мир от себя и себя от мира.

— Нет, — повторил он уже тише. — Никто никого не покупал. И никто в этом доме не продаётся.

— Даже Семён? — спросила Ася.

— Особенно Семён, — сказала я. — У него сложный характер и независимая позиция.

— И хвост, — добавил Марк мрачно. — Хвост не является организационным признаком, но повышает сопротивляемость.

Я посмотрела на него.

— Цитируешь Ингу Павловну?

— В кризис надо опираться на проверенные источники.

Слава Марку.

Иногда его сарказм был не защитой, а верёвкой, за которую можно было выбраться из ямы.

Ася немного расслабилась, но глаза всё ещё были тревожными.

— А почему они так написали?

— Потому что некоторые люди любят придумывать чужую жизнь, — сказала я. — Особенно когда им кажется, что так интереснее.

— Но это неправда?

— Неправда.

— А