Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай

— Семён приобрёл опыт, — сказал Марк.

— Он весь в блинной крошке!

— Это статус.

Роман протянул салфетку.

— Давайте восстановим сопровождающего.

— Роман Андреевич, — сказала Инга Павловна, — вы сейчас вытираете игрушечного динозавра от блинов.

— Вижу.

— И вас это не смущает?

Он посмотрел на Семёна.

Потом на Асю.

Потом на меня.

— Уже нет.

Вот этот кадр Тимур тоже снял.

Роман Ветров, строгий мужчина, который когда-то мог одним взглядом заставить дом замолчать, стоял на кухне с салфеткой и вытирал динозавра от блинной крошки, пока Ася смотрела на него с восторгом, Марк делал вид, что это не смешно, а я смеялась так, что у меня почти слезились глаза.

Без постановки.

Без идеальной позы.

Без контролируемого контекста.

Жизнь, как она есть: нелепая, тёплая, неудобная, с вареньем на платье и мужчиной, который наконец понял, что порядок не важнее детского спокойствия.

— Вот это, — сказал Тимур, опуская камеру.

— Нет, — сразу сказала Лидия.

— Да, — сказал Роман.

Мы все посмотрели на него.

Он подошёл к ноутбуку, куда Тимур быстро вывел несколько кадров.

Первый был красивый, но мёртвый.

Второй — с Асей и пятном, уже живее.

Третий — с Марком, который почти улыбался.

Четвёртый — полный хаос: Семён на тарелке, я смеюсь, Ася тянется к динозавру, Марк удерживает кружку, Роман с салфеткой в руке смотрит не в камеру, а на детей, и в его лице нет ни режима, ни холода, ни деловой брони. Только усталое, тёплое, настоящее “я здесь”.

— Этот, — сказал он.

Лидия медленно вдохнула.

— Роман Андреевич, он не идеален.

— Именно.

— Там пятно.

— У нас есть дети.

— Там динозавр в тарелке.

— У нас есть Ася.

— Марк не смотрит в кадр.

— У нас есть Марк.

— Вера Сергеевна смеётся.

— У нас есть Вера.

Вот тут я перестала смеяться.

Совсем.

Роман не смотрел на меня, когда произнёс это. Он смотрел на фотографию, будто впервые видел не изображение, а доказательство того, что дом перестал быть пустым не из-за красивой роли, а из-за людей в кадре.

У нас есть Вера.

Это было почти невыносимо.

Марк тихо сказал:

— Пункт восемнадцать. Иногда папа выбирает правильный кадр.

Ася обняла Семёна.

— Потому что там мы настоящие.

— Да, — сказал Роман. — Потому что там мы настоящие.

Лидия, к её чести, больше не спорила.

— Тогда этот кадр остаётся в закрытом доступе до отдельного согласования.

— Обязательно, — сказал Роман.

Я посмотрела на неё.

— И без публикации.

— Без публикации, — подтвердила она.

— Без пересылки.

— Только защищённый канал Роману Андреевичу и Климову.

— И мне, — сказала я.

Лидия кивнула.

— И вам.

Мне стоило насторожиться уже тогда.

Но я была слишком занята тем, что Ася радовалась пятну на платье, Марк делал вид, что не рад фотографии, хотя попросил показать её ещё раз, Инга Павловна оттирала стол с выражением пережившего потрясение человека, а Роман стоял рядом со мной и молчал так, что в этом молчании было слишком много сказанного.

После ухода Тимура, Лидии, Климова и Елены Аркадьевны дом выглядел уставшим и довольным.

Как после маленькой семейной войны с победой варенья.

Ася унесла платье наверх, заявив, что пятно нужно сохранить “для истории”. Инга Павловна сказала, что история подождёт стирки. Марк попросил прислать ему фотографию, “чтобы оценить композиционные потери”. Роман сказал, что сначала согласует со мной, и я едва не спросила, кто вы и куда дели Романа Ветрова образца первой встречи.

Вечером я собиралась домой.

На этот раз правда собиралась.

Ночёвка в гостевой, Асин вопрос, фотосессия, Роман с Семёном в руках — всё это требовало расстояния. Мне нужно было выйти из дома, пройтись, вернуться к своей кухне, которая хоть и проигрывала споры, зато была моей. Мне нужно было хотя бы пару часов не быть частью кадра.

Роман проводил меня до холла.

— Машина готова.

— Я всё ещё могу сама.

— Можете. Но сегодня дождь.

— Вы опять контролируете погоду?

— Пока только учитываю.

— Прогресс.

Он протянул мне телефон.

— Тимур прислал фотографию.

Я не взяла сразу.

— Уже?

— Да.

На экране был тот самый кадр.

И он был хуже, чем я думала.

Потому что он был прекрасен.

Не глянцево. Не идеально. Не так, как любят взрослые, которым нужно доказать, что у них всё под контролем. Он был прекрасен тем, что в нём ничего не было под контролем. Ася с пятном и счастливым лицом. Марк, удерживающий мою кружку, но смотрящий на Романа почти с доверием. Семён, нелепый и важный. Роман с салфеткой в руке, мягкий, живой. Я — смеющаяся, без защиты, без дистанции, без того привычного выражения, которое говорило: “Я здесь временно, не привыкайте”.

На этой фотографии я выглядела так, будто была дома.

И это меня испугало сильнее всего.

— Хорошая, — сказала я.

— Да.

— Опасная.

— Тоже да.

Мы стояли рядом и смотрели на экран.

— Я не хочу, чтобы её публиковали, — сказала я.

— Без вашего согласия этого не будет.

— И без согласия детей.

— Да.

Я кивнула.

И в этот момент телефон Романа завибрировал.

На экране появилось имя Лидии.

Роман ответил сразу.

— Да.

Я стояла рядом и видела, как меняется его лицо.

Не резко.

Но достаточно.

— Где? — спросил он.

Пауза.

— Ссылку.

Пауза.

— Нет. Не удаляйте ничего без фиксации. Климова подключить сейчас.

Он отключил звонок.

Я уже знала.

До того, как он сказал.

Наверное, потому что в доме Ветровых хорошее слишком часто требовало плату быстрее, чем мы успевали к нему привыкнуть.

— Что? — спросила я.

Роман медленно повернул телефон ко мне.

На экране была публикация.

Не серьёзное издание. Один из тех сетевых каналов, где чужая жизнь превращается в заголовки быстрее, чем люди успевают выдохнуть.

Там была наша фотография.

Та самая.

Обрезанная так, чтобы исчезла часть кухонного хаоса, но остались дети, Роман и я. Семёна почти не было видно. Пятно на Асином платье выглядело не смешным, а странно милым. Марк на кадре будто тянулся к Роману. Я смеялась рядом. Роман смотрел на нас.

Заголовок был аккуратным, липким и мерзко убедительным:

“Роман Ветров купил себе идеальную семью перед решением по детям?”

Ниже:

“Источники утверждают, что